Неточные совпадения
Рабочих подрядил, под
домом рылся, рылся,
Ни денег, ни забот нимало не берёг...
А тут раздался со двора в пять голосов: «Картофеля! Песку, песку не надо ли! Уголья! Уголья!.. Пожертвуйте, милосердные господа, на построение храма господня!» А из соседнего, вновь строящегося
дома раздавался стук топоров, крик
рабочих.
Этой части города он не знал, шел наугад, снова повернул в какую-то улицу и наткнулся на группу
рабочих, двое были удобно, головами друг к другу, положены к стене, под окна
дома, лицо одного — покрыто шапкой: другой, небритый, желтоусый, застывшими глазами смотрел в сизое небо, оно крошилось снегом; на каменной ступени крыльца сидел пожилой человек в серебряных очках, толстая женщина, стоя на коленях, перевязывала ему ногу выше ступни, ступня была в крови, точно в красном носке, человек шевелил пальцами ноги, говоря негромко, неуверенно...
— Ведьма, на пятой минуте знакомства, строго спросила меня: «Что не делаете революцию, чего ждете?» И похвасталась, что муж у нее только в прошлом году вернулся из ссылки за седьмой год, прожил
дома четыре месяца и скончался в одночасье, хоронила его большая тысяча
рабочего народа.
Дождь иссяк, улицу заполнила сероватая мгла, посвистывали паровозы, громыхало железо, сотрясая стекла окна, с четырехэтажного
дома убирали клетки лесов однообразно коренастые
рабочие в синих блузах, в смешных колпаках — вполне такие, какими изображает их «Симплициссимус». Самгин смотрел в окно, курил и, прислушиваясь к назойливому шороху мелких мыслей, настраивался лирически.
Потом снова скакали взмыленные лошади Власовского, кучер останавливал их на скаку, полицмейстер, стоя, размахивал руками, кричал в окна
домов, на
рабочих, на полицейских и мальчишек, а окричав людей, устало валился на сиденье коляски и толчком в спину кучера снова гнал лошадей. Длинные усы его, грозно шевелясь, загибались к затылку.
Какой-то
рабочий сказал: «А дома-то не больно казисты».
Варвара по вечерам редко бывала
дома, но если не уходила она — приходили к ней. Самгин не чувствовал себя
дома даже в своей
рабочей комнате, куда долетали голоса людей, читавших стихи и прозу. Настоящим, теплым, своим
домом он признал комнату Никоновой. Там тоже были некоторые неудобства; смущал очкастый домохозяин, он, точно поджидая Самгина, торчал на дворе и, встретив его ненавидящим взглядом красных глаз из-под очков, бормотал...
Он значительно расширил рассказ о воскресенье рассказом о своих наблюдениях над царем, интересно сопоставлял его с Гапоном, намекал на какое-то неуловимое — неясное и для себя — сходство между ними, говорил о кочегаре, о
рабочих, которые умирали так потрясающе просто, о том, как старичок стучал камнем в стену
дома, где жил и умер Пушкин, — о старичке этом он говорил гораздо больше, чем знал о нем.
Сначала — мальчиком при
доме, потом — в конторе сидел, писал; потом — рассердился крестный на меня, разжаловал в
рабочие, три года с лишком кожи квасил я.
Но Калитин и Мокеев ушли со двора. Самгин пошел в
дом, ощущая противный запах и тянущий приступ тошноты. Расстояние от сарая до столовой невероятно увеличилось; раньше чем он прошел этот путь, он успел вспомнить Митрофанова в трактире, в день похода
рабочих в Кремль, к памятнику царя; крестясь мелкими крестиками, человек «здравого смысла» горячо шептал: «Я — готов, всей душой! Честное слово: обманывал из любви и преданности».
Масса, с тайными вздохами ломавшая
дома свои, с тайными же вздохами закопошилась в воде. Казалось, что
рабочие силы Глупова сделались неистощимыми и что чем более заявляла себя бесстыжесть притязаний, тем растяжимее становилась сумма орудий, подлежащих ее эксплуатации.
Действительно,
дом строился огромный и в каком-то сложном, необыкновенном стиле. Прочные леса из больших сосновых бревен, схваченные железными скрепами, окружали воздвигаемую постройку и отделяли ее от улицы тесовой оградой. По подмостям лесов сновали, как муравьи, забрызганные известью
рабочие: одни клали, другие тесали камень, третьи вверх вносили тяжелые и вниз пустые носилки и кадушки.
Действительно, Екатерина Маслова находилась там. Прокурор забыл, что месяцев шесть тому назад жандармами, как видно, было возбуждено раздутое до последней степени политическое дело, и все места
дома предварительного заключения были захвачены студентами, врачами,
рабочими, курсистками и фельдшерицами.
Но ему нравилась эта жизнь, и он не покидал ее.
Дома он читал увражи по агрономической и вообще по хозяйственной части, держал сведущего немца, специалиста по лесному хозяйству, но не отдавался ему в опеку, требовал его советов, а распоряжался сам, с помощию двух приказчиков и артелью своих и нанятых
рабочих. В свободное время он любил читать французские романы: это был единственный оттенок изнеженности в этой, впрочем, обыкновенной жизни многих обитателей наших отдаленных углов.
Это было первое революционное выступление
рабочих и первая ружейная перестрелка в центре столицы, да еще рядом с генерал-губернаторским
домом!
Около четырех часов дня в сопровождении полицейского в контору Филиппова явились три подростка-рабочих, израненные, с забинтованными головами, а за ними стали приходить еще и еще
рабочие и рассказывали, что во время пути под конвоем и во дворе
дома градоначальника их били. Некоторых избитых даже увезли в каретах скорой помощи в больницы.
Около двухсот
рабочих вывели окруженными конвоем и повели в Гнездниковский переулок, где находились охранное отделение и ворота в огромный двор
дома градоначальника.
В конце девяностых годов была какая-то политическая демонстрация, во время которой от
дома генерал-губернатора расстреливали и разгоняли шашками жандармы толпу студентов и
рабочих. При появлении демонстрации все магазины, конечно, на запор.
Когда нужно было хлопотать о членах Союза писателей, освобождать их из тюрьмы или охранять от грозящего выселения из квартир, то обыкновенно меня просили ездить для этого к Каменеву, в помещение московского Совета
рабочих депутатов, бывший
дом московского генерал-губернатора.
Сотни
рабочих с утра до ночи суетились по
дому, как муравьи, наполняя старые приваловские стены веселым трудовым шумом.
Движение на улицах здесь гораздо значительнее, чем в наших уездных городах, и это легко объяснить приготовлениями к встрече начальника края, главным же образом — преобладанием в здешнем населении
рабочего возраста, который большую часть дня проводит вне
дома.
Отдельно стояла контора,
дом самого Прохорова, квартиры для служащих и простые избушки для
рабочих.
Приставанья и темные намеки писаря все-таки встревожили Харитона Артемьича, и он вечерком отправился к старичку нотариусу Меридианову, с которым водил дела. Всю дорогу старик сердился и ругал проклятого писаря. Нотариус был
дома и принял гостя в своем
рабочем кабинете.
В полусорочины Герасим Силыч отправил в
доме канон за единоумершего, потом все сходили на кладбище помолиться на могилке усопшего, а после того в работных избах ставлены были поминальные столы для
рабочих и для нищей братии, а кроме того, всякий, кому была охота, невозбранно приходил поминать покойника.
Вкруг
дома жили одни
рабочие, ближними соседями были немцы-колонисты.
И жил я у него не как простой
рабочий, а в его
доме внизу, в подклете, в особенной боковуше, а ел и пил с хозяйского стола.
Рабочие были уверены, что тут и Василья Фадеева дело, что он где-нибудь спрятался в
доме. Все мышиные норки обыскали, но Фадеева не нашли.
Он требует, чтоб мужичок выходил на барщину в чистой рубашке, чтоб
дома у него было все как следует, и хлеба доставало до нового, чтоб и
рабочий скот, и инструмент были исправные, чтоб он, по крайней мере, через каждые две недели посещал храм Божий (приход за четыре версты) и смотрел бы весело.
По праздникам (а в будни только по ночам) мужики и бабы вольны управляться у себя, а затем, пока тягловые
рабочие томятся на барщине, мальчики и девочки работают
дома легкую работу: сушат сено, вяжут снопы и проч.
И мы с Наке, взявши себе в учителя испанского языка молодого студента, ходили с ним всюду, вплоть до самых простонародных кафе, куда ходят агвадоры, то есть носильщики воды — очень популярный тогда класс
рабочих, так как водоснабжение Мадрида было еще в первобытном виде и на
дом воду доставляли поденщики, носившие ее в небольших бочках, которые они носили на одном плече.
Дома он носил длинный
рабочий сюртук — род шлафрока, принимал в первой, довольно просторной комнате, служившей редакторским кабинетом.
Кроме
рабочих, съехалось и немало окрестных крестьян. И они возвращались по
домам верхом, в своих арабских седлах, в широчайших шароварах, обшитых внизу кожей, и с винтовкой, прикрепленной по-персидски, позади седла.
Пепел(садится). Не люблю его… больно он зол да горд. (Передразнивая Клеща.) «Я —
рабочий человек». И — все его ниже будто… Работай, коли нравится… чем же гордиться тут? Ежели людей по работе ценить… тогда лошадь лучше всякого человека… возит и — молчит! Наташа! Твои —
дома?
У нас в
доме была огромная зала, из которой две двери вели в две небольшие горницы, довольно темные, потому что окна из них выходили в длинные сени, служившие коридором; в одной из них помещался буфет, а другая была заперта; она некогда служила
рабочим кабинетом покойному отцу моей матери; там были собраны все его вещи: письменный стол, кресло, шкаф с книгами и проч.
В восемь часов утра начинался день в этом
доме; летом он начинался часом ранее. В восемь часов Женни сходилась с отцом у утреннего чая, после которого старик тотчас уходил в училище, а Женни заходила на кухню и через полчаса являлась снова в зале. Здесь, под одним из двух окон, выходивших на берег речки, стоял ее
рабочий столик красного дерева с зеленым тафтяным мешком для обрезков. За этим столиком проходили почти целые дни Женни.
— В чем тут извиняться? Ты очень хорошо сделал. Матушка твоя бот знает что выдумала. Как бы ты ко мне приехал, не знавши, можно ли у меня остановиться, или нет? Квартира у меня, как видишь, холостая, для одного: зала, гостиная, столовая, кабинет, еще
рабочий кабинет, гардеробная да туалетная — лишней комнаты нет. Я бы стеснил тебя, а ты меня… А я нашел для тебя здесь же в
доме квартиру…
Но ни около служб, ни около
дома никого не было видно: по случаю
рабочей поры всякий был около своего дела.
Старого постоялого двора уже не было, на месте его возвышался полукаменный, двухэтажный
дом, в верхнем этаже которого помещался сам хозяин, а внизу — его многочисленные приказчики и
рабочие.
Перед задним фасадом старого деревянного графского
дома, несколько отступя от последнего, уже высился передний фасад вновь строющегося каменного нового
дома — это сравнительно небольшое, каменное здание возводилось это лето с неимоверною быстротою, под наблюдением самого графа, массою
рабочих, привлеченных щедростью грузинского владельца.
Обоз с имуществом был послан вперед, а за ним отправлена в особом экипаже Катря вместе с Сидором Карпычем. Петр Елисеич уехал с Нюрочкой. Перед отъездом он даже не зашел на фабрику проститься с
рабочими: это было выше его сил. Из дворни господского
дома остался на своем месте только один старик сторож Антип. У Палача был свой штат дворни, и «приказчица» Анисья еще раньше похвалялась, что «из мухинских» никого в господском
доме не оставит.
Как бы там ни было, но
рабочие пришли наконец всею толпою на площадку пред губернаторским
домом и выстроились чинно и молча.
Аллилуя, Аллилуйчик! Дайте справочку: почему это у вас в
доме жилищного
рабочего товарищества Борис Семенович Гусь-Ремонтный один занял в бельэтаже семь комнат?
С какими глазами предстанет тогда, по возвращении в
дом свой,"зрелых лет"человек, который, понадеявшись на поднявшийся курс"благополучия", побывал на сходах
рабочих в цирке Фернандо 50 да, пожалуй, еще съездил с этою целью в Марсель на
рабочий конгресс?
Голос Павла звучал твердо, слова звенели в воздухе четко и ясно, но толпа разваливалась, люди один за другим отходили вправо и влево к
домам, прислонялись к заборам. Теперь толпа имела форму клина, острием ее был Павел, и над его головой красно горело знамя
рабочего народа. И еще толпа походила на черную птицу — широко раскинув свои крылья, она насторожилась, готовая подняться и лететь, а Павел был ее клювом…
Каждый день над
рабочей слободкой, в дымном, масляном воздухе, дрожал и ревел фабричный гудок, и, послушные зову, из маленьких серых
домов выбегали на улицу, точно испуганные тараканы, угрюмые люди, не успевшие освежить сном свои мускулы.
Человек, владея по наследству миллионами или десятками тысяч десятин, вследствие того, что у него большой
дом, лошади, автомобили, прислуга, считает себя особенным человеком. Вся окружающая его роскошь так опьяняет его, что он не можетперенестись в жизнь того
рабочего, который устраивает стачку на его заводе, или нищего мужика, который срубает дерево в его лесу, и без укоров совести казнит, если может, и
рабочего и крестьянина.
И забрел
рабочий далеко-далеко от
дома и долго бедствовал.
И прожил и проел
рабочий всё, что заработал, и всё не было
дома.
Девушка совершенно разумно рассуждала с
рабочими, которые не выходили из господского
дома.