Неточные совпадения
— Но, знаете, я — довольна; убедилась, что сцена — не для меня. Таланта у меня нет. Я поняла это с первой же
пьесы, как только вышла на сцену. И как-то неловко изображать в Костроме горести глупых купчих
Островского, героинь Шпажинского, французских дам и девиц.
Во-первых, о ней до сих пор не было говорено ничего серьезного; во-вторых, краткие заметки, какие делались о ней мимоходом, постоянно обнаруживали какое-то странное понимание смысла
пьесы; в-третьих, сама по себе комедия эта принадлежит к наиболее ярким и выдержанным произведениям
Островского; в-четвертых, не будучи играна на сцене, она менее популярна в публике, нежели другие его
пьесы…
Ярче выставляются нам в последующих комедиях лица Мити в «Бедность не порок» и детей Брусковых в
пьесе «В чужом пиру похмелье», и лица девушек почти во всех комедиях
Островского.
Но есть у
Островского пьеса, где подслушан лепет чистого сердца в ту самую минуту, когда оно только что еще чувствует приближение нечистой мысли, —
пьеса, которая объясняет нам весь процесс душевной борьбы, предшествующей неразумному увлечению девушки, убиваемой самодурною силою…
Мы вовсе не хотим признать за вами право давать уроки
Островскому; нам вовсе не интересно знать, как бы, по вашему мнению, следовало сочинить
пьесу, сочиненную им.
За «Бедную невесту», «Не в свои сани не садись», «Бедность не порок» и «Не так живи, как хочется»
Островскому приходилось со всех сторон выслушивать замечания, что он пожертвовал выполнением
пьесы для своей основной задачи, и за те же произведения привелось автору слышать советы вроде того, чтобы он не довольствовался рабской подражательностью природе, а постарался расширить свой умственный горизонт.
Например, желая видеть в «Бедности не порок» апофеозу смирения и покорности старшим, некоторые критики упрекали
Островского за то, что развязка
пьесы является не необходимым следствием нравственных достоинств смиренного Мити.
Об
Островском даже сами противники его говорят, что он всегда верно рисует картины действительной жизни; следовательно, мы можем даже оставить в стороне, как вопрос частный и личный, то, какие намерения имел автор при создании своей
пьесы.
В-пятых, всем не нравится слишком крутая, случайная, развязка комедий
Островского. По выражению одного критика, в конце
пьесы «как будто смерч какой проносится по комнате и разом перевертывает все головы действующих лиц».
В-четвертых, все согласны, что в большей части комедий
Островского «недостает (по выражению одного из восторженных его хвалителей) экономии в плане и в постройке
пьесы» и что вследствие того (по выражению другого из его поклонников) «драматическое действие не развивается в них последовательно и беспрерывно, интрига
пьесы не сливается органически с идеей
пьесы и является ей как бы несколько посторонней».
На сцене между тем, по случаю приезда петербургского артиста, давали
пьесу «Свои люди сочтемся!» [«Свои люди — сочтемся!» — комедия А.Н.
Островского; была запрещена цензурой; впервые поставлена на сцене Александринского театра в Петербурге в 1861 году.].
У
Островского в какой-то
пьесе есть человек с большими усами и малыми способностями…
Мы слишком подробно развивали эту тему в прежних статьях наших, чтобы опять к ней возвращаться; притом же мы, припомнивши стороны таланта
Островского, которые повторились в «Грозе», как и в прежних его произведениях, должны все-таки сделать коротенький обзор самой
пьесы и показать, как мы ее понимаем.
Мы хотели тогда же говорить о ней, но почувствовали, что нам необходимо пришлось бы при этом повторить многие из прежних наших соображений, и потому решились молчать о «Грозе», предоставив читателям, которые поинтересовались нашим мнением, проверить на ней те общие замечания, какие мы высказали об
Островском еще за несколько месяцев до появления этой
пьесы.
Эта черта удерживает произведения
Островского на их высоте и теперь, когда уже все стараются выражать те же стремления, которые мы находим в его
пьесах.
Мы думали, что в этой массе статеек скажется наконец об
Островском и о значении его
пьес что-нибудь побольше того, нежели что мы видели в критиках, о которых упоминали в начале первой статьи нашей о «Темном царстве».
Это была обязанность критика не только перед разбираемым автором, но еще больше перед публикой, которая так постоянно одобряет
Островского, со всеми его вольностями и уклонениями, и с каждой новой
пьесой все больше к нему привязывается.
Общее положение литературы отразилось, разумеется, отчасти и на
Островском; оно, может быть, во многом объясняет ту долю неопределенности некоторых следующих его
пьес, которая подала повод к таким нападкам на него в начале пятидесятых годов.
Это явление, повторяющееся во всех сферах общественной жизни, хорошо замечено и понято
Островским, и его
пьесы яснее всяких рассуждений показывают внимательному читателю, как система бесправия и грубого, мелочного эгоизма, водворенная самодурством, прививается и к тем самым, которые от него страдают; как они, если мало-мальски сохраняют в себе остатки энергии, стараются употребить ее на приобретение возможности жить самостоятельно и уже не разбирают при этом ни средств, ни прав.
— Да вот, что я хочу с тобой переговорить о делах… Видишь, нашей сестре нельзя быть без обеспечения. — Она тихо рассмеялась. — Я знаю, интеллигенты разные сейчас за
Островского схватятся? это, мол, как та вдова-купчиха, что за красавчика вышла… помнишь?.. Как бишь называется
пьеса?
Кроме двух комедий Манна ("Говоруны"и"Паутина"), она играла в переводной довольно-таки заигранной
пьесе"Любовь и предрассудок", в переводной же мелодраме"Преступление и наказание"Бело (по-французски:"Драма на улице Мира"), в которой в тот же сезон выступала и Паска, играла и Марину Мнишек в хронике
Островского — партнершей Монахова, а в свой бенефис, уже весной, поставила какие-то жанровые
пьесы.
Его
пьеса «Горькая судьбина», напечатанная уже в «Библиотеке для чтения» (и получившая Уваровскую премию вместе с «Грозой»
Островского), захватила меня в своем роде так же сильно, как когда-то «Банкрут»
Островского.
Дьяченко сделался очень быстро самым популярным поставщиком Александрийского театра, и его
пьесы имели больше внешнего успеха, чем новые вещи
Островского, потому что их находили более сценичными.
И я в следующий сезон не избег того же поветрия, участвовал в нескольких спектаклях с персоналом, в котором были такие силы, как старуха Кони и красавица Спорова (впоследствии вторая жена Самойлова). Ею увлекались оба моих старших собрата: Островский и Алексей Потехин. Потехин много играл и в своих
пьесах, и Гоголя, и
Островского, и сам Островский пожелал исполнить роль Подхалюзина уже после того, как она была создана такими силами, как Садовский и П.Васильев.
—
Пьесу, бабушка…
Островского.