Неточные совпадения
— Поди, поди к Mariette, — сказала она Сереже, вышедшему было за ней, и стала
ходить по соломенному
ковру террасы. «Неужели они не простят меня, не поймут, как это всё не могло быть иначе?» сказала она себе.
Он не раздеваясь
ходил своим ровным шагом взад и вперед
по звучному паркету освещенной одною лампой столовой,
по ковру темной гостиной, в которой свет отражался только на большом, недавно сделанном портрете его, висевшем над диваном, и чрез ее кабинет, где горели две свечи, освещая портреты ее родных и приятельниц и красивые, давно близко знакомые ему безделушки ее письменного стола. Чрез ее комнату он доходил до двери спальни и опять поворачивался.
Пройдя небольшую столовую с темными деревянными стенами, Степан Аркадьич с Левиным
по мягкому
ковру вошли в полутемный кабинет, освещенный одною с большим темным абажуром лампой.
Погляди на белые ноги мои: они много
ходили; не
по коврам только,
по песку горячему,
по земле сырой,
по колючему терновнику они
ходили; а на очи мои, посмотри на очи: они не глядят от слез…
Не пугайтесь — ни в чем вас стеснять не буду, буду ваша мебель, буду тот
ковер,
по которому вы
ходите…
Хиония Алексеевна
прошла по мягкому персидскому
ковру и опустилась на низенький диванчик, перед которым стоял стол красного дерева с львиными лапами вместо ножек.
Хоша и
ковры везде, и серебряной посуды вдосталь, и дорогих халатов, и шуб, и камней самоцветных довольно, а
по будням
ходит, так срам поглядеть — халатишко старенький, измасленный, ичеги в дырах — а ему нипочем.
Я спускался с лестницы. Лестница была парадная, вся открытая, и сверху меня можно было видеть всего, пока я спускался
по красному
ковру. Все три лакея вышли и стали наверху над перилами. Я, конечно, решился молчать: браниться с лакеями было невозможно. Я
сошел всю лестницу, не прибавляя шагу и даже, кажется, замедлив шаг.
Николай Леопольдович поднялся
по широкой, устланной
коврами лестнице,
прошел в сопровождении выбежавшего на звонок швейцара, лакея длинный коридор и очутился к роскошно убранной приемной.
Она не торопилась выходить и стала медленно
ходить по пушистому
ковру будуара.
Маленький господин, выскочив из пошевней и почти пробежав наружное с двумя гипсовыми львами крыльцо, стал затем проворно взбираться
по широкой лестнице, устланной красным
ковром и убранной цветами,
пройдя которую он гордо вошел в битком набитую ливрейными лакеями переднюю.
— Неужели я мог в ней так ошибиться! — произнес, спустя несколько минут, Зарудин, встал, снял сюртук и начал медленно
ходить по мягкому, пушистому
ковру, покрывавшему пол небольшой комнаты, служившей ему спальней.
Им предстояло
проходить по устланной
ковром лестнице, уставленной цветами и статуями.
На Катрю Анфиса Егоровна не обратила никакого внимания и точно не замечала ее. В зале она велела переставить мебель, в столовой накрыли стол по-новому, в Нюрочкиной комнате постлали
ковер — одним словом, произведена была маленькая революция, а гостья все
ходила из комнаты в комнату своими неслышными шагами и находила новые беспорядки. Когда вернулся с фабрики Петр Елисеич, он заметно смутился.
После полудня, разбитая, озябшая, мать приехала в большое село Никольское,
прошла на станцию, спросила себе чаю и села у окна, поставив под лавку свой тяжелый чемодан. Из окна было видно небольшую площадь, покрытую затоптанным
ковром желтой травы, волостное правление — темно-серый дом с провисшей крышей. На крыльце волости сидел лысый длиннобородый мужик в одной рубахе и курил трубку.
По траве шла свинья. Недовольно встряхивая ушами, она тыкалась рылом в землю и покачивала головой.
Бывая с матерью, князь Василий то задумчиво
ходил из угла в угол
по мягкому
ковру ее гостиной, то сидел, смотря куда-то вдаль, в видимую ему одному только точку, и нередко совершенно невпопад отвечал на вопросы княгини.
В богатом халате, в кованных золотом туфлях и с каким-то мертвенным выражением в лице
прошел молодой
по шелковистому
ковру в спальню жены — и затем все смолкло.
И только когда в большой гостиной наверху зажгли лампу, и Буркин и Иван Иваныч, одетые в шелковые халаты и теплые туфли, сидели в креслах, а сам Алехин, умытый, причесанный, в новом сюртуке,
ходил по гостиной, видимо с наслаждением ощущая тепло, чистоту, сухое платье, легкую обувь, и когда красивая Пелагея, бесшумно ступая
по ковру и мягко улыбаясь, подавала на подносе чай с вареньем, только тогда Иван Иваныч приступил к рассказу, и казалось, что его слушали не одни только Буркин и Алехин, но также старые и молодые дамы и военные, спокойно и строго глядевшие из золотых рам.
— Садитесь, Генрих, — сказала она, выпуская его руку и
проходя далее
по ковру своею развалистою походкой. — Что нового у нас?
Я
сошел внутрь и вздрогнул, потому что маленькая змея, единственно оживляя салон, явила мне свою причудливую и красиво-зловещую жизнь, скользнув
по ковру за угол коридора.
Выпив чашку горячего, как кипяток, кофе (он несколько раз, слезливо-раздраженным голосом, напомнил кельнеру, что накануне ему подали кофе — холодный, холодный, как лед!) и прикусив гаванскую сигару своими желтыми, кривыми зубами, он,
по обычаю своему, задремал, к великой радости Санина, который начал
ходить взад и вперед, неслышными шагами,
по мягкому
ковру, и мечтал о том, как он будет жить с Джеммой и с каким известием вернется к ней.
Яков Иванович мелкими и неуверенными шагами
ходил по комнате, стараясь не глядеть на покойника и не
сходить с
ковра на натертый паркет, где высокие каблуки его издавали дробный и резкий стук.
Он не знал, что уже коса, в виде княжны, нашла на камень, который изображал на ее дороге «беглый Никита», и легко сбросила его с этой дороги. Граф нервными шагами стал
ходить по мягкому, пушистому
ковру, которым был устлан пол гостиной, отделанной в восточном вкусе. Проходившие минуты казались ему вечностью.
Она жила в самых дальних комнатах, кровать и туалет ее были заставлены ширмами и дверцы в книжном шкапу задернуты изнутри зеленою занавеской, и
ходила она у себя
по коврам, так что совсем не было слышно ее шагов, — и из этого он заключил, что у нее скрытный характер и любит она тихую, покойную, замкнутую жизнь.
Изредка, глухо выступая
по мягкому
ковру,
проходят ливрейные лакеи; громадные их икры, облеченные в тесные шелковые чулки, безмолвно вздрагивают при каждом шаге; почтительное трепетание дюжих мышц только усугубляет общее впечатление благолепия, благонамеренности, благоговения… Это храм! это храм!
Так волновался и отплевывался знакомый нам Сигизмунд Нарцисович Кржижановский, нервно
ходя по устланному мягким персидским
ковром кабинету-будуару.
По выходе лакея, Глафира Петровна встала и начала медленно
ходить по мягкому
ковру обширной комнаты, то и дело взглядывая на часы, стоявшие на тумбе розового дерева с инкрустациями из черепах, перламутра и отделанной бронзой. Часы были массивные, в футляре из карельской березы, отделанном серебром. Каждый час они играли заунывные песни, а каждые четверть часа пронзительно вызванивали число четвертей.
Детские комнаты в доме графа Листомирова располагались на южную сторону и выходили в сад. Чудное было помещение! Каждый раз, как солнце было на небе, лучи его с утра до заката
проходили в окна; в нижней только части окна завешивались голубыми тафтяными занавесками для предохранения детского зрения от излишнего света. С тою же целью
по всем комнатам разостлан был
ковер также голубого цвета и стены оклеены были не слишком светлыми обоями.
Я спустился вниз и
по коврам, не торопясь,
прошел переднюю и залу.
Пройдя следующую комнату и неслышно ступая
по ковру, он остановился у дверей будуара за полуопущенной портьерой.
По мягкому
ковру комнаты нервной походкой
ходил граф Виктор Александрович Шидловский.
Пройдя раза два
по главной аллее, я сел рядом на скамейку с одним господином из Ярославля, тоже дачным жителем, который был мне несколько знаком и которого прозвали в Сокольниках воздушным, не потому, чтобы в наружности его было что-нибудь воздушное, — нисколько: он был мужчина плотный и коренастый, а потому, что он, какая бы ни была погода, целые дни был на воздухе: часов в пять утра он пил уж чай в беседке, до обеда переходил со скамейки на скамейку, развлекая себя или чтением «Северной пчелы» [«Северная пчела» — газета, с 1825 года издававшаяся реакционными писателями Ф.Булгариным и Н.Гречем.], к которой чувствовал особенную симпатию, или просто оставался в созерцательном положении, обедал тоже на воздухе, а после обеда ложился где-нибудь в тени на
ковре, а часов в семь опять усаживался на скамейку и наблюдал гуляющих.
Это все опять ему ненадлежаще вспомнилось, когда он с изящною ночною лампочкой в руке
проходил по мягкому
ковру той комнаты, где стоял Пик, держась рукою за сердце и выслушивая из собственных уст жены сознание в ее поступке и в ее чертовской опытности и органической любви к обману.
Ягич
ходил в соседней комнате
по ковру, мягко звеня шпорами, и о чем-то думал. Софье Львовне пришла мысль, что этот человек близок и дорог ей только в одном: его тоже зовут Владимиром. Она села на постель и позвала нежно...
Раз триста уже водил Иона экскурсантов в спальню Тугай-Бегов и каждый раз испытывал боль, обиду и стеснение сердца, когда
проходила вереница чужих ног
по коврам, когда чужие глаза равнодушно шарили
по постели.
Все это он вспоминал теперь и
ходил,
ходил взад и вперед
по ковру комнаты, вспоминая и прежнюю свою любовь к ней, гордость за нее, и ужасаясь на это непонятное для него падение и ненавидя ее за ту боль, которую она ему сделала. Он вспоминал то, что говорила ему невестка, и старался представить себе, как бы он мог простить ее, но стоило ему только вспомнить «его», и ужас, отвращение, оскорбленная гордость наполняли его сердце. И он вскрикивал: «Ох, ох», — и старался думать о другом.
Долго после нее
ходил Михаил Иванович
по ковру комнаты, превращенной для него в спальню, и морщился, и вздрагивал, и вскрикивал: «Ох, ох!» и, услыхав себя, пугался и замолкал.
Пьер
прошел в дверь, ступая
по мягкому
ковру, и заметил, что и адъютант, и незнакомая дама, и еще кто-то из прислуги — все
прошли за ним, как будто теперь уж не надо было спрашивать разрешения входить в эту комнату.
Разожгло ее наскрозь, — в восемнадцать, братцы мои, лет печаль-горе, как майский дождь, недолго держится. Раскрыла она свои белые плечики, смуглые губки бесу подставляет, — и в тую же минуту, — хлоп! С ног долой, брякнулась на
ковер, аж келья задрожала. Разрыв сердца
по всей форме, — будто огненное жало скрозь грудь
прошло.