Неточные совпадения
— Сбоку, — подхватила Пелагея Ивановна, — означает вести;
брови чешутся — слезы; лоб — кланяться; с
правой стороны чешется — мужчине, с левой — женщине; уши зачешутся — значит, к дождю, губы — целоваться, усы — гостинцы есть, локоть — на новом месте спать, подошвы — дорога…
— Иди, иди же! — залепетал он, с усилием поднимая густые
брови, — иди, Моргач, иди! экой ты, братец, ползешь,
право слово. Это нехорошо, братец. Тут ждут тебя, а ты вот ползешь… Иди.
Лаская флягу
правой рукой, задумчиво почесывая пальцем
бровь, он продолжал...
Самгин чувствовал себя в потоке мелких мыслей, они проносились, как пыльный ветер по комнате, в которой открыты окна и двери. Он подумал, что лицо Марины мало подвижно, яркие губы ее улыбаются всегда снисходительно и насмешливо; главное в этом лице — игра
бровей, она поднимает и опускает их, то — обе сразу, то — одну
правую, и тогда левый глаз ее блестит хитро. То, что говорит Марина, не так заразительно, как мотив: почему она так говорит?
А он прежде всего воззрился в учителя: какой он, как говорит, как нюхает табак, какие у него
брови, бакенбарды; потом стал изучать болтающуюся на животе его сердоликовую печатку, потом заметил, что у него большой палец
правой руки раздвоен посередине и представляет подобие двойного ореха.
Их бритые лица, потные и раскрасневшиеся, выглядывали из меховых воротников теплых пальто. В
правых руках у них были скаковые хлысты, в левых — маленькие саквояжи, а у одного, в серой смушковой шапке, надвинутой на
брови, под мышкой узелок и банный веник. Он был немного повыше и пошире в плечах своих спутников.
Дама в трауре сидела, пододвинув кресла к столу. Левою рукою она облокотилась на стол; кисть руки поддерживала несколько наклоненную голову, закрывая висок и часть волос.
Правая рука лежала на столе, и пальцы ее приподымались и опускались машинально, будто наигрывая какой-то мотив. Лицо дамы имело неподвижное выражение задумчивости, печальной, но больше суровой.
Брови слегка сдвигались и раздвигались, сдвигались и раздвигались.
— Сначала вы мне скажете о причинах, побудивших короля французского взять крест, — сказал он, поднимая
брови и указывая пальцем на чернильницу, — потом объясните мне общие характеристические черты этого похода, — прибавил он, делая всей кистью движение такое, как будто хотел поймать что-нибудь, — и, наконец, влияние этого похода на европейские государства вообще, — сказал он, ударяя тетрадями по левой стороне стола, — и на французское королевство в особенности, — заключил он, ударяя по
правой стороне стола и склоняя голову направо.
— Me, мон ами! — Бобетинский поднял кверху плечи и
брови и сделал глупые глаза. — Но… мой дрюг, — перевел он по-русски. — С какой стати? Пуркуа? [Почему? (франц.)]
Право, вы меня… как это говорится?.. Вы меня эдивляете!..
— А где ему, — продолжал Басманов, как бы подстрекаемый к большей наглости, — где ему найти слугу краше меня? Видал ли ты такие
брови, как у меня? Чем эти
брови не собольи? А волосы-то? Тронь, князь, пощупай, ведь шелк,
право, ну шелк!
Это был человек лет сорока пяти, сухой, лысый, в полувенце черных, курчаво-цыганских волос, с большими, точно усы, черными
бровями. Острая густая бородка очень украшала его тонкое и смуглое, нерусское лицо, но под горбатым носом торчали жесткие усы, лишние при его
бровях. Синие глаза его были разны: левый — заметно больше
правого.
Петр Васильев, не глядя в его сторону, что-то говорил, строго и веско, а он судорожным движением
правой руки все сдвигал шапку: подымает руку, точно собираясь перекреститься, и толкнет шапку вверх, потом — еще и еще, а сдвинув ее почти до темени, снова туго и неловко натянет до
бровей. Этот судорожный жест заставил меня вспомнить дурачка Игошу Смерть в Кармане.
Базунов вытянул вперёд сжатый кулак левой руки,
правую согнул в локте и, угрюмо сдвинув
брови, готовит удар — «насыкается».
Неподалёку от Кожемякина, на песке, прикрытый дерюгой, лежал вверх лицом Тиунов, красная впадина на месте
правого глаза смотрела прямо в небо, левый был плотно и сердито прикрыт
бровью, капли пота, как слёзы, обливали напряжённое лицо, он жевал губами, точно и во сне всё говорил.
— Пусть он будет, — будет брюнет, — голубушка, непременно брюнет, — быстро заговорила Людмила. — Глубокий брюнет. Глубокий, как яма. И вот вам образчик: как ваш гимназист, — такие же чтобы черные были
брови и очи с поволокой, и волосы черные с синим отливом, ресницы густые-густые, синевато-черные ресницы. Он у вас красавец, —
право, красавец! Вот вы мне такого.
Мы застаем ее полулежащею на канапе в ее будуаре, с обвязанной ярко-красным шелковым шарфом головой. Шарф закрывал лоб до
бровей и крепким узлом был завязан на затылке, а концы его спускались на
правое плечо, вместе с полураспущенною косою.
У лавки менялы собралась большая толпа, в ней сновали полицейские, озабоченно покрикивая, тут же был и тот, бородатый, с которым разговаривал Илья. Он стоял у двери, не пуская людей в лавку, смотрел на всех испуганными глазами и всё гладил рукой свою левую щёку, теперь ещё более красную, чем
правая. Илья встал на виду у него и прислушивался к говору толпы. Рядом с ним стоял высокий чернобородый купец со строгим лицом и, нахмурив
брови, слушал оживлённый рассказ седенького старичка в лисьей шубе.
Бывало, при какой-нибудь уже слишком унизительной сцене: лавочник ли придет и станет кричать на весь двор, что ему уж надоело таскаться за своими же деньгами, собственные ли люди примутся в глаза бранить своих господ, что вы, мол, за князья, коли сами с голоду в кулак свищете, — Ирина даже
бровью не пошевельнет и сидит неподвижно, со злою улыбкою на сумрачном лице; а родителям ее одна эта улыбка горше всяких упреков, и чувствуют они себя виноватыми, без вины виноватыми перед этим существом, которому как будто с самого рождения дано было
право на богатство, на роскошь, на поклонение.
— В несчастии трудно владеть собою и быть справедливым: я много сегодня сказала вам, — начала, сдвинув
брови, Ида. — Я недовольна этим; я вас обидела более, чем имела
права.
Подживала нога у меня, собирался я уходить и уже мог работать. Вот однажды чищу дорожки, отгребая снег, идёт эта клирошанка, тихо идёт и — как застывшая. В
правой руке, ко груди прижатой, чётки, левая плетью вдоль тела повисла; губы закушены,
брови нахмурены, лицо бледное. Поклонился я ей, дёрнула головой кверху и взглянула на меня так, словно я ей великое зло однажды сделал.
Сейчас от Прокопьевского монастыря, Дивьей обители и Служней слободы остались одни пустыри. Только по-прежнему высоко поднимается
правый гористый берег Яровой, где шумел когда-то вековой бор. Теперь торчат одни пни, а от прежнего осталось одно название: народ называет и сейчас горы Охониными
бровями.
Шестнадцать лет, невинное смиренье,
Бровь темная, двух девственных холмов
Под полотном упругое движенье,
Нога любви, жемчужный ряд зубов…
Зачем же ты, еврейка, улыбнулась,
И по лицу румянец пробежал?
Нет, милая, ты
право, обманулась:
Я не тебя, — Марию описал.
Челюсть у него дрожала, говорил он тихо, невнятно. Стоял неподвижно и смотрел в лицо женщины исподлобья, взглядом робкого нищего. А она, сдвинув
брови, отмечала меру стиха легкими кивками головы, ее
правая рука лежала на камнях стены, левая теребила пуговицу кофты.
Невралгия начала ослабевать, перешла из
брови и
правого глаза к затылку. Но у ней все вылетело из головы: визиты, поздравления, спичи. Только минут через десять она вспомнила, что Александр Ильич — губернский предводитель.
Вечером в харчевню явился ротмистр.
Брови у него были сурово нахмурены и
правая рука энергично стиснута в кулак. Вавилов виновато улыбался навстречу ему.
— Барин молодой проснулись! Бежать одевать их надо… Ахти беда, поднимет дым коромыслом… Опять в училище свое опоздает! Кажинный день так-то: будишь его будишь,
бровью не поведет, a потом к девяти часам, глядишь, и пойдет гонка! Уж вы сами потрудитесь пройти в вашу комнату, барышня. Вот отсюда по коридору третья дверь на
право. A я бегу!
Он лежал высоко на спине с своими маленькими, костлявыми, покрытыми лиловыми узловатыми жилками руками, на одеяле, с уставленным прямо левым глазом и с скосившимся
правым глазом, с неподвижными
бровями и губами.