Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
Что? Приглашенья? В самом деле,
Три дома на вечер зовут:
Там
будет бал, там детский праздник.
Куда ж поскачет мой проказник?
С кого начнет он? Всё равно:
Везде
поспеть немудрено.
Покамест в утреннем уборе,
Надев широкий боливар,
Онегин едет на бульвар,
И там гуляет на просторе,
Пока недремлющий брегет
Не прозвонит ему
обед.
Муразов поклонился и прямо от князя отправился
к Чичикову. Он нашел Чичикова уже в духе, весьма покойно занимавшегося довольно порядочным
обедом, который
был ему принесен в фаянсовых судках из какой-то весьма порядочной кухни. По первым фразам разговора старик заметил тотчас, что Чичиков уже успел переговорить кое с кем из чиновников-казусников. Он даже понял, что сюда вмешалось невидимое участие знатока-юрисконсульта.
Белей и чище снегов
были на нем воротнички и манишка, и, несмотря на то что
был он с дороги, ни пушинки не село
к нему на фрак, — хоть на именинный
обед!
В доме
были открыты все окна, антресоли
были заняты квартирою учителя-француза, который славно брился и
был большой стрелок: приносил всегда
к обеду тетерек или уток, а иногда и одни воробьиные яйца, из которых заказывал себе яичницу, потому что больше в целом доме никто ее не
ел.
— Только, пожалуйста, не гневайся на нас, — сказал генерал. — Мы тут ни в чем не виноваты. Поцелуй меня и уходи
к себе, потому что я сейчас
буду одеваться
к обеду. Ведь ты, — сказал генерал, вдруг обратясь
к Чичикову, — обедаешь у меня?
Следствием этого
было то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать
к нему того же дня на домашнюю вечеринку, прочие чиновники тоже, с своей стороны, кто на
обед, кто на бостончик, кто на чашку чаю.
— Захар, шампанского
к обеду! — закричал он, забыв, что у него не
было ни гроша.
В воскресенье он
был с визитом у хозяйки,
пил кофе,
ел горячий пирог и
к обеду посылал Захара на ту сторону за мороженым и конфектами для детей.
— Ведь послезавтра, так зачем же сейчас? — заметил Обломов. — Можно и завтра. Да послушай-ка, Михей Андреич, — прибавил он, — уж доверши свои «благодеяния»: я, так и
быть, еще прибавлю
к обеду рыбу или птицу какую-нибудь.
— О, чтоб вам пусто
было, проклятые! — с яростью разразился Захар, обращаясь
к уроненным вещам. — Где это видано завтракать перед самым
обедом?
Но главною заботою
была кухня и
обед. Об
обеде совещались целым домом; и престарелая тетка приглашалась
к совету. Всякий предлагал свое блюдо: кто суп с потрохами, кто лапшу или желудок, кто рубцы, кто красную, кто белую подливку
к соусу.
Он с замирающим трепетом ждал, когда Ольга сойдет
к обеду, что и как она
будет говорить, как
будет смотреть на него…
Может
быть, Илюша уж давно замечает и понимает, что говорят и делают при нем: как батюшка его, в плисовых панталонах, в коричневой суконной ваточной куртке, день-деньской только и знает, что ходит из угла в угол, заложив руки назад, нюхает табак и сморкается, а матушка переходит от кофе
к чаю, от чая
к обеду; что родитель и не вздумает никогда поверить, сколько копен скошено или сжато, и взыскать за упущение, а подай-ко ему не скоро носовой платок, он накричит о беспорядках и поставит вверх дном весь дом.
— Ну, так и
быть, благодари меня, — сказал он, снимая шляпу и садясь, — и вели
к обеду подать шампанское: дело твое сделано.
— Как нет работы? Работа всегда
есть, — сказала она, — утром
обед готовить, после
обеда шить, а
к вечеру ужин.
—
К обеду все куплено: скоро
будет готов… — заговорил
было нос.
— Мы здесь не умеем жить, — говорил Петр Облонский. — Поверишь ли, я провел лето в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли… Пообедаешь,
выпьешь слегка — сила, бодрость. Приехал в Россию, — надо
было к жене да еще в деревню, — ну, не поверишь, через две недели надел халат, перестал одеваться
к обеду. Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается. Поехал в Париж — опять справился.
Долли пошла в свою комнату, и ей стало смешно. Одеваться ей не во что
было, потому что она уже надела свое лучшее платье; но, чтоб ознаменовать чем-нибудь свое приготовление
к обеду, она попросила горничную обчистить ей платье, переменила рукавчики и бантик и надела кружева на голову.
Из театра Степан Аркадьич заехал в Охотный ряд, сам выбрал рыбу и спаржу
к обеду и в 12 часов
был уже у Дюссо, где ему нужно
было быть у троих, как на его счастье, стоявших в одной гостинице: у Левина, остановившегося тут и недавно приехавшего из-за границы, у нового своего начальника, только что поступившего на это высшее место и ревизовавшего Москву, и у зятя Каренина, чтобы его непременно привезти обедать.
Варенька, услыхав голос Кити и выговор ее матери, быстро легкими шагами подошла
к Кити. Быстрота движений, краска, покрывавшая оживленное лицо, — всё показывало, что в ней происходило что-то необыкновенное. Кити знала, что̀
было это необыкновенное, и внимательно следила за ней. Она теперь позвала Вареньку только затем, чтобы мысленно благословить ее на то важное событие, которое, по мысли Кити, должно
было совершиться нынче после
обеда в лесу.
День скачек
был очень занятой день для Алексея Александровича; но, с утра еще сделав себе расписанье дня, он решил, что тотчас после раннего
обеда он поедет на дачу
к жене и оттуда на скачки, на которых
будет весь Двор и на которых ему надо
быть.
К жене же он заедет потому, что он решил себе бывать у нее в неделю раз для приличия. Кроме того, в этот день ему нужно
было передать жене
к пятнадцатому числу, по заведенному порядку, на расход деньги.
После
обеда однако Кити встала и пошла, как всегда, с работой
к больному. Он строго посмотрел на нее, когда она вошла, и презрительно улыбнулся, когда она сказала, что
была больна. В этот день он беспрестанно сморкался и жалобно стонал.
Обед был накрыт на четырех. Все уже собрались, чтобы выйти в маленькую столовую, как приехал Тушкевич с поручением
к Анне от княгини Бетси. Княгиня Бетси просила извинить, что она не приехала проститься; она нездорова, но просила Анну приехать
к ней между половиной седьмого и девятью часами. Вронский взглянул на Анну при этом определении времени, показывавшем, что
были приняты меры, чтоб она никого не встретила; но Анна как будто не заметила этого.
Ничего не
было ни необыкновенного, ни странного в том, что человек заехал
к приятелю в половине десятого узнать подробности затеваемого
обеда и не вошел; но всем это показалось странно. Более всех странно и нехорошо это показалось Анне.
— Нет, ничего не
будет, и не думай. Я поеду с папа гулять на бульвар. Мы заедем
к Долли. Пред
обедом тебя жду. Ах, да! Ты знаешь, что положение Долли становится решительно невозможным? Она кругом должна, денег у нее нет. Мы вчера говорили с мама и с Арсением (так она звала мужа сестры Львовой) и решили тебя с ним напустить на Стиву. Это решительно невозможно. С папа нельзя говорить об этом… Но если бы ты и он…
После графини Лидии Ивановны приехала приятельница, жена директора, и рассказала все городские новости. В три часа и она уехала, обещаясь приехать
к обеду. Алексей Александрович
был в министерстве. Оставшись одна, Анна дообеденное время употребила на то, чтобы присутствовать при
обеде сына (он обедал отдельно) и чтобы привести в порядок свои вещи, прочесть и ответить на записки и письма, которые у нее скопились на столе.
Вместе с путешественником
было доложено о приезде губернского предводителя, явившегося и Петербург и с которым нужно
было переговорить. После его отъезда нужно
было докончить занятия будничные с правителем дел и еще надо
было съездить по серьезному и важному делу
к одному значительному лицу. Алексей Александрович только успел вернуться
к пяти часам, времени своего
обеда, и, пообедав с правителем дел, пригласил его с собой вместе ехать на дачу и на скачки.
Но Степан Аркадьич, хотя и привыкший
к другим
обедам, всё находил превосходным; и травник, и хлеб, и масло, и особенно полоток, и грибки, и крапивные щи, и курица под белым соусом, и белое крымское вино — всё
было превосходно и чудесно.
Степан Аркадьич сел
к столу и начал шутить с Агафьей Михайловной, уверяя ее, что такого
обеда и ужина он давно не
ел.
Старания Агафьи Михайловны и повара, чтоб
обед был особенно хорош, имели своим последствием только то, что оба проголодавшиеся приятеля, подсев
к закуске, наелись хлеба с маслом, полотка и соленых грибов, и еще то, что Левин велел подавать суп без пирожков, которыми повар хотел особенна удивить гостя.
— Может
быть. Едут на
обед к товарищу, в самом веселом расположении духа. И видят, хорошенькая женщина обгоняет их на извозчике, оглядывается и, им по крайней мере кажется, кивает им и смеется. Они, разумеется, зa ней. Скачут во весь дух.
К удивлению их, красавица останавливается у подъезда того самого дома, куда они едут. Красавица взбегает на верхний этаж. Они видят только румяные губки из-под короткого вуаля и прекрасные маленькие ножки.
Как ни владела собою Одинцова, как ни стояла выше всяких предрассудков, но и ей
было неловко, когда она явилась в столовую
к обеду.
К концу
обеда Федор Михеич начал
было «славить» хозяев и гостя, но Радилов взглянул на меня и попросил его замолчать; старик провел рукой по губам, заморгал глазами, поклонился и присел опять, но уже на самый край стула.
Обед был назначен
к шести часам; я приехал в пять и застал уже великое множество дворян в мундирах, в партикулярных платьях и других, менее определительных одеждах.
— Позвольте-с, расскажу все по порядку. Вот пришли мы
к самому
обеду. Комната полна
была народу.
Были колбинские, захарьевские, приказчица с дочерьми, хлупинские…
У меня
был дядька Иван Андреич. Он выучил меня стрелять, когда мне
было еще 13 лет. Он достал маленькое ружьецо и давал мне из него стрелять, когда мы ходили гулять. И я убил раз галку и другой раз сороку. Но отец не знал, что я умею стрелять. Один раз, это
было осенью, в маменькины именины, и мы ожидали дядюшку
к обеду, и я сидел на окне и смотрел в ту сторону, откуда ему надо
было приехать, а отец ходил по комнате. Я увидел из-за рощи четверню серых и коляску и закричал: «Едет! едет!..»
— Жизнью, а не профессией, — вскрикнул Дронов. — Людями, — прибавил он, снова шагая
к лесу. — Тебе в тюрьму приносили
обед из ресторана, а я кормился гадостью из арестантского котла. Мог и я из ресторана, но
ел гадость, чтоб вам
было стыдно. Не заметили? — усмехнулся он. — На прогулках тоже не замечали.
Говорить с ней
было бесполезно. Самгин это видел, но «радость бытия» все острее раздражала его. И накануне 27 февраля, возвратясь с улицы
к обеду, он, не утерпев, спросил...
Лидия не пришла
пить чай, не явилась и ужинать. В течение двух дней Самгин сидел дома, напряженно ожидая, что вот, в следующую минуту, Лидия придет
к нему или позовет его
к себе. Решимости самому пойти
к ней у него не
было, и
был предлог не ходить: Лидия объявила, что она нездорова,
обед и чай подавали для нее наверх.
Тагильский пришел
к обеду, и первым его словом
было...
Это
было очень обидно слышать, возбуждало неприязнь
к дедушке и робость пред ним. Клим верил отцу: все хорошее выдумано — игрушки, конфеты, книги с картинками, стихи — все. Заказывая
обед, бабушка часто говорит кухарке...
«Прибор сюда, — закричал Кирила Петрович, — милости просим, Антон Пафнутьич, садись, да скажи нам, что это значит: не
был у моей обедни и
к обеду опоздал.
Приехав на место, рыщут по этому жару целый день, потом являются на сборное место
к обеду, и каждый
выпивает по нескольку бутылок портера или элю и после этого приедут домой как ни в чем не бывало; выкупаются только и опять готовы
есть.
После
обеда адмирал подал Кавадзи золотые часы; «
к цепочке, которую вам сейчас подарили», — добавил он. Кавадзи
был в восторге: он еще и в заседаниях как будто напрашивался на такой подарок и все показывал свои толстые, неуклюжие серебряные часы, каких у нас не найдешь теперь даже у деревенского дьячка. Тсутсую подарили часы поменьше, тоже золотые, и два куска шелковой материи. Прочим двум по куску материи.
Вот эти два числа — 11 декабря, день землетрясения, и 6 января, высадки на берег, как знаменательные дни в жизни плавателей, и
были поводом
к собранию нашему за двумя вышеупомянутыми
обедами.
«Зачем так много всего этого? — скажешь невольно, глядя на эти двадцать, тридцать блюд, — не лучше ли два-три блюда, как у нас?..» Впрочем, я не знаю, что лучше: попробовать ли понемногу от двадцати блюд или наесться двух так, что человек после
обеда часа два томится сомнением,
будет ли он жив
к вечеру, как это делают иные…
Но это все неважное: где же важное? А вот: 9-го октября, после
обеда, сказали, что едут гокейнсы. И это не важность: мы привыкли. Вахтенный офицер посылает сказать обыкновенно
К. Н. Посьету. Гокейнсов повели в капитанскую каюту. Я
был там. «А! Ойе-Саброски! Кичибе!» — встретил я их, весело подавая руки; но они молча, едва отвечая на поклон, брали руку. Что это значит? Они, такие ласковые и учтивые, особенно Саброски: он шутник и хохотун, а тут… Да что это у всех такая торжественная мина; никто не улыбается?
К обеду, то
есть часов в пять, мы, запыленные, загорелые, небритые, остановились перед широким крыльцом «Welch’s hotel» в Капштате и застали в сенях толпу наших. Каролина
была в своей рамке, в своем черном платье, которое
было ей так
к лицу, с сеточкой на голове. Пошли расспросы, толки, новости с той и с другой стороны. Хозяйки встретили нас, как старых друзей.
Потом часам
к шести сходились обедать во второй раз, так что отец Аввакум недоумевал, после которого
обеда надо
было лечь «отдохнуть».
Мы обедали в палатке; запах от кораллов так силен, что почти
есть нельзя.
Обед весь состоял из рыбы: уха, жареная рыба и гомар чудовищных размеров и блестящих красок; но его оставили
к ужину. Шея у него — самого чистого дикого цвета, как будто из шелковой материи, с коричневыми полосами; спина синяя, двуличневая, с блеском; усы в четверть аршина длиной, красноватые.