Неточные совпадения
Мгновенно изменился масштаб видимого: ручей казался девочке огромной рекой, а яхта — далеким, большим судном,
к которому, едва не
падая в
воду, испуганная и оторопевшая, протягивала она руки.
Мужчины и женщины, дети впопыхах мчались
к берегу, кто в чем был; жители перекликались со двора в двор, наскакивали друг на друга, вопили и
падали; скоро у
воды образовалась толпа, и в эту толпу стремительно вбежала Ассоль.
Сморкаясь и кашляя, Дронов плевал в пруд, Клим заметил, что плевки аккуратно
падают в одну точку или слишком близко
к ней, точкой этой была его, Клима, белая фуражка, отраженная на
воде.
«Кошмар», — подумал он, опираясь рукою о стену, нащупывая ногою ступени лестницы. Пришлось снова зажечь спичку. Рискуя
упасть, он сбежал с лестницы, очутился в той комнате, куда сначала привел его Захарий, подошел
к столу и жадно выпил стакан противно теплой
воды.
Глаза его привыкли
к сумраку, он даже различал лица тех людей, которые вырвались из круга,
упали и сидят, прислонясь
к чану с
водою.
Обед и сон рождали неутолимую жажду. Жажда
палит горло; выпивается чашек по двенадцати чаю, но это не помогает: слышится оханье, стенанье; прибегают
к брусничной,
к грушевой
воде,
к квасу, а иные и
к врачебному пособию, чтоб только залить засуху в горле.
Едва станешь засыпать — во сне ведь другая жизнь и, стало быть, другие обстоятельства, — приснитесь вы, ваша гостиная или дача какая-нибудь; кругом знакомые лица; говоришь, слушаешь музыку: вдруг хаос — ваши лица искажаются в какие-то призраки; полуоткрываешь сонные глаза и видишь, не то во сне, не то наяву, половину вашего фортепиано и половину скамьи; на картине, вместо женщины с обнаженной спиной, очутился часовой; раздался внезапный треск, звон — очнешься — что такое? ничего: заскрипел трап, хлопнула дверь,
упал графин, или кто-нибудь вскакивает с постели и бранится, облитый
водою, хлынувшей
к нему из полупортика прямо на тюфяк.
Одну большую лодку тащили на буксире двадцать небольших с фонарями; шествие сопровождалось неистовыми криками; лодки шли с островов
к городу; наши,
К. Н. Посьет и Н. Назимов (бывший у нас), поехали на двух шлюпках
к корвету, в проход; в шлюпку Посьета пустили поленом, а в Назимова хотели плеснуть
водой, да не
попали — грубая выходка простого народа!
«Соленый, скучный, безобразный и однообразный! — прибавил я
к этому списку, сходя по трапу вниз, — заладил одно — и конца нет!» Внизу везде
вода, сырость;
спали кое-как, где
попало.
Один из них, натуралист, хотел, кажется, избавиться от этого неудобства, громоздился, громоздился на седле, подбирая ноги, и кончил тем, что,
к немалому нашему удовольствию,
упал в
воду.
Шлюпка наша уже приставала
к кораблю, когда вдруг Савич закричал с палубы гребцам: «Живо, скорей, ступайте туда, вон огромная черепаха плавает поверх
воды, должно быть
спит, — схватите!» Мы поворотили, куда указал Савич, но черепаха проснулась и погрузилась в глубину, и мы воротились ни с чем.
Какой-то старый купец хотел прыгнуть
к нам на плот, когда этот отвалил уже от берега, но не
попал и бухнулся в
воду,
к общему удовольствию собравшейся на берегу публики.
После этого мы дружно взялись за топоры. Подрубленная ель покачнулась. Еще маленькое усилие — и она стала
падать в
воду. В это время Чжан Бао и Чан Лин схватили концы ремней и закрутили их за пень. Течение тотчас же начало отклонять ель
к порогу, она стала описывать кривую от середины реки
к берегу, и в тот момент, когда вершина проходила мимо Дерсу, он ухватился за хвою руками. Затем я подал ему палку, и мы без труда вытащили его на берег.
— Да, остережется. Всяко бывает: он вот нагнется, станет черпать
воду, а водяной его за руку схватит да потащит
к себе. Станут потом говорить:
упал, дескать, малый в
воду… А какое
упал?.. Во-вон, в камыши полез, — прибавил он, прислушиваясь.
Мы
попали на Тютихе в то время, когда кета шла из моря в реки метать икру. Представьте себе тысячи тысяч рыб от 3,3 до 5 кг весом, наводняющих реку и стремящихся вверх,
к порогам. Какая-то неудержимая сила заставляет их идти против
воды и преодолевать препятствия.
С левой стороны высилась скалистая сопка.
К реке она подходила отвесными обрывами. Здесь мы нашли небольшое углубление вроде пещеры и развели в нем костер. Дерсу повесил над огнем котелок и вскипятил
воду. Затем он достал из своей котомки кусок изюбровой кожи,
опалил ее на огне и стал ножом мелко крошить, как лапшу. Когда кожа была изрезана, он высыпал ее в котелок и долго варил. Затем он обратился ко всем со следующими словами...
Китайская заездка устраивается следующим образом: при помощи камней река перегораживается от одного берега до другого, а в середине оставляется небольшой проход.
Вода просачивается между камнями, а рыба идет по руслу
к отверстию и
падает в решето, связанное из тальниковых прутьев. 2 или 3 раза в сутки китаец осматривает его и собирает богатую добычу.
Ночью олени идут
к воде, натыкаются на забор и, пытаясь обойти его,
попадают в ямы.
Как-то вечером Матвей, при нас показывая Саше что-то на плотине, поскользнулся и
упал в
воду с мелкой стороны. Саша перепугался, бросился
к нему, когда он вышел, вцепился в него ручонками и повторял сквозь слезы: «Не ходи, не ходи, ты утонешь!» Никто не думал, что эта детская ласка будет для Матвея последняя и что в словах Саши заключалось для него страшное пророчество.
От этих разговоров и холодной
воды Галактион совсем отрезвился. Ему теперь было совестно вообще, потому что он в первый раз
попал к Харитине в таком виде.
Михей Зотыч проходил «механический цех», потом
попал к паровым котлам, потом на медный рудник
к штанговой машине, откачивавшей из шахты
воду, потом
к лесным поставкам, — одним словом, прошел сложный и тяжелый путь.
Я, с полатей, стал бросать в них подушки, одеяла, сапоги с печи, но разъяренный дед не замечал этого, бабушка же свалилась на пол, он бил голову ее ногами, наконец споткнулся и
упал, опрокинув ведро с
водой. Вскочил, отплевываясь и фыркая, дико оглянулся и убежал
к себе, на чердак; бабушка поднялась, охая, села на скамью, стала разбирать спутанные волосы. Я соскочил с полатей, она сказала мне сердито...
Окошки чистые, не малые, в которых стоит жидкая тина или
вода, бросаются в глаза всякому, и никто не
попадет в них; но есть прососы или окошки скрытные, так сказать потаенные, небольшие, наполненные зеленоватою, какою-то кисельною массою, засоренные сверху старою, сухою травою и прикрытые новыми, молодыми всходами и побегами мелких, некорнистых трав; такие окошки очень опасны; нередко охотники
попадают в них по неосторожности и горячности, побежав
к пересевшей или подстреленной птице, что делается обыкновенно уже не глядя себе под ноги и не спуская глаз с того места, где села или
упала птица.
Она
упала без чувств ему на руки. Он поднял ее, внес в комнату, положил в кресла и стал над ней в тупом ожидании. На столике стоял стакан с
водой; воротившийся Рогожин схватил его и брызнул ей в лицо
воды; она открыла глаза и с минуту ничего не понимала; но вдруг осмотрелась, вздрогнула, вскрикнула и бросилась
к князю.
На этот раз солдат действительно «обыскал работу». В Мурмосе он был у Груздева и нанялся сушить пшеницу из разбитых весной коломенок. Работа началась, как только
спала вода, а
к страде народ и разбежался. Да и много ли народу в глухих деревушках по Каменке? Работали больше самосадчане, а
к страде и те ушли.
Вася был отправлен сейчас же
к матери в Мурмос, а Груздев занялся караваном с своею обычною энергией. Во время сплава он иногда целую неделю «ходил с теми же глазами», то есть совсем не
спал, а теперь ему приходилось наверстывать пропущенное время. Нужно было повернуть дело дня в два. Нанятые для сплава рабочие роптали, ссылаясь на отваливший заводский караван. Задержка у Груздева вышла в одной коломенке, которую при спуске на
воду «избочило», — надо было ее поправлять, чтобы получилась правильная осадка.
Мелькнула было надежда, что нас с сестрицей не возьмут, но мать сказала, что боится близости глубокой реки, боится, чтоб я не подбежал
к берегу и не
упал в
воду, а как сестрица моя
к реке не подойдет, то приказала ей остаться, а мне переодеться в лучшее платье и отправляться в гости.
В первый день
напала на меня тоска, увеличившая мое лихорадочное состояние, но потом я стал спокойнее и целые дни играл, а иногда читал книжку с сестрицей, беспрестанно подбегая, хоть на минуту,
к окнам, из которых виден был весь разлив полой
воды, затопившей огород и половину сада.
Героем моим, между тем, овладел страх, что вдруг, когда он станет причащаться, его
опалит небесный огонь, о котором столько говорилось в послеисповедных и передпричастных правилах; и когда, наконец, он подошел
к чаше и повторил за священником: «Да будет мне сие не в суд и не в осуждение», — у него задрожали руки, ноги, задрожали даже голова и губы, которыми он принимал причастие; он едва имел силы проглотить данную ему каплю — и то тогда только, когда запил ее
водой, затем поклонился в землю и стал горячо-горячо молиться, что бог допустил его принять крови и плоти господней!
А утром, чуть свет, когда в доме все еще
спали, я уж прокладывал росистый след в густой, высокой траве сада, перелезал через забор и шел
к пруду, где меня ждали с удочками такие же сорванцы-товарищи, или
к мельнице, где сонный мельник только что отодвинул шлюзы и
вода, чутко вздрагивая на зеркальной поверхности, кидалась в «лотоки» и бодро принималась за дневную работу.
И не поехал: зашагал во всю мочь, не успел опомниться, смотрю,
к вечеру третьего дня
вода завиднелась и люди. Я лег для опаски в траву и высматриваю: что за народ такой? Потому что боюсь, чтобы опять еще в худший плен не
попасть, но вижу, что эти люди пищу варят… Должно быть, думаю, христиане. Подполоз еще ближе: гляжу, крестятся и водку пьют, — ну, значит, русские!.. Тут я и выскочил из травы и объявился. Это, вышло, ватага рыбная: рыбу ловили. Они меня, как надо землякам, ласково приняли и говорят...
Он жадно наклонился
к ней, но
вода была соленая… Это уже было взморье, — два-три паруса виднелись между берегом и островом. А там, где остров кончался, — над линией
воды тянулся чуть видный дымок парохода. Матвей
упал на землю, на береговом откосе, на самом краю американской земли, и жадными, воспаленными, сухими глазами смотрел туда, где за морем осталась вся его жизнь. А дымок парохода тихонько таял, таял и, наконец, исчез…
Запасшись таким орудием, надобно выбрать место умеренно глубокое, где водится более раков, и у самого берега бросить на дно какого-нибудь мяса, кишки, требуху или хоть умятого хлеба; раки сейчас поползут
к корму со всех сторон; тогда расщепленную палку бережно погрузить в
воду и, наводя тихонько на рака, как можно
к нему ближе, вдруг воткнуть развилки в дно: рак
попадет между ними и увязнет вверху расщепа.
Я сам видел, как крестьянские мальчики ловили некрупную пеструшку, протыкая дубинками тонкий осенний лед и опуская в пробитое отверстие нитку с крючком, насаженным навозным червяком; нитка привязывалась посередине
к небольшой палочке, которая клалась поперек отверстия, так что рыба,
попав на крючок, никак не могла утащить палочку в
воду.
Обоз расположился в стороне от деревни на берегу реки. Солнце жгло по-вчерашнему, воздух был неподвижен и уныл. На берегу стояло несколько верб, но тень от них
падала не на землю, а на
воду, где пропадала даром, в тени же под возами было душно и скучно.
Вода, голубая оттого, что в ней отражалось небо, страстно манила
к себе.
А море — дышит, мерно поднимается голубая его грудь; на скалу,
к ногам Туба, всплескивают волны, зеленые в белом, играют, бьются о камень, звенят, им хочется подпрыгнуть до ног парня, — иногда это удается, вот он, вздрогнув, улыбнулся — волны рады, смеются, бегут назад от камней, будто бы испугались, и снова бросаются на скалу; солнечный луч уходит глубоко в
воду, образуя воронку яркого света, ласково пронзая груди волн, —
спит сладким сном душа, не думая ни о чем, ничего не желая понять, молча и радостно насыщаясь тем, что видит, в ней тоже ходят неслышно светлые волны, и, всеобъемлющая, она безгранично свободна, как море.
Если смотреть на остров из дали морской, оттуда, где золотая дуга Млечного Пути коснулась черной
воды, — остров кажется лобастым зверем: выгнув мохнатую спину, он прильнул
к морю огромной
пастью и молча пьет
воду, застывшую, как масло.
— Ну, вот… И
спи, не бойся!.. Он уж теперь далеко-о! Плывет себе… Вот — не подходи неосторожно
к борту-то, —
упадешь этак — спаси бог! — в
воду и…
— А — так уж надо… Подобьет его
вода в колесо… нам,
к примеру… завтра увидит полиция… возня пойдет, допросы… задержат нас. Вот его и провожают дальше… Ему что? Он уж мертвый… ему это не больно, не обидно… а живым из-за него беспокойство было бы…
Спи, сынок!..
Несколько человек бурлаков успели перескочить
к нам; какой-то несчастный старик поскользнулся и
упал в
воду, где и скрылся сейчас же под захлестнувшей его волной.
Каникулы приходили
к концу, скоро должны были начаться лекции. В воздухе чувствовались первые веяния осени.
Вода в прудах потемнела, отяжелела. На клумбах садовники заменяли ранние цветы более поздними. С деревьев кое-где срывались рано пожелтевшие листья и
падали на землю, мелькая, как червонное золото, на фоне темных аллей. Поля тоже пожелтели кругом, и поезда железной дороги, пролегающей в полутора верстах от академии, виднелись гораздо яснее и, казалось, проходили гораздо ближе, нежели летом.
По сухому почти месту, где текла теперь целая река из-под вешняка, были заранее вколочены толстые невысокие колья;
к этим кольям, входя по пояс в
воду, привязывали или надевали на них петлями морды и хвостуши; рыба, которая скатывалась вниз, увлекаемая стремлением
воды, а еще более рыба, поднимавшаяся вверх по реке до самого вешняка, сбиваемая назад силою падающих волн, —
попадала в морды и хвостуши.
Потом подводили одного за другим
к чану холодной
воды, и малый любовался на гладкие своего труда пежины, на ногу прямую как стрела, с широким копытом, и на лоснящийся круп и спину, хоть
спать ложись.
Концерт над стеклянными
водами и рощами и парком уже шел
к концу, как вдруг произошло нечто, которое прервало его раньше времени. Именно, в Концовке собаки, которым по времени уже следовало бы
спать, подняли вдруг невыносимый лай, который постепенно перешел в общий мучительнейший вой. Вой, разрастаясь, полетел по полям, и вою вдруг ответил трескучий в миллион голосов концерт лягушек на прудах. Все это было так жутко, что показалось даже на мгновенье, будто померкла таинственная колдовская ночь.
— Ну как же, я
упал и здорово стукнулся головой о скамейку. Признавайся, — «огненная
вода», «клянусь Лукрецией», — вскричал он, — честное слово, он поклялся Лукрецией!
К тому же, он «все знает» — честное слово!
Один раз летом возвращался я откуда-то из-за Невы; погода была ясная и жаркая; но вдруг с Ладоги дохнул ветер; в воздухе затряслось, зашумело; небо нахмурилось, волны по Неве сразу метнулись, как бешеные; набежал настоящий шквал, и ялик, на котором я переправлялся
к Румянцевской площади, зашвыряло так, что я едва держался, а у гребца то одно, то другое весло, не
попадая в
воду и сухо вертясь в уключинах, звонко ударялось по бортам.
…не внимая
Шепоту ближней толпы, развязала ремни у сандалий,
Пышных волос золотое руно до земли распустила;
Перевязь персей и пояс лилейной рукой разрешила;
Сбросила ризы с себя и, лицом повернувшись
к народу,
Медленно, словно заря, погрузилась в лазурную
воду.
Ахнули тысячи зрителей, смолкли свирель и пектида;
В страхе
упав на колени, все жрицы воскликнули громко:
«Чудо свершается, граждане! Вот она, матерь Киприда!».
По деревянному желобу из прудка была проведена
к грохоту
вода и
падала на песок ровной струей.
Я прикасаюсь
к воде рукой, и когда вынимаю ее обратно, то горсть светящихся брильянтов
падает вниз, и на моих пальцах долго горят нежные синеватые фосфорические огоньки.
Рассказывал он также о своих встречах под
водой с мертвыми матросами, брошенными за борт с корабля. Вопреки тяжести, привязанной
к их ногам, они, вследствие разложения тела,
попадают неизбежно в полосу
воды такой плотности, что не идут уже больше ко дну, но и не подымаются вверх, а, стоя, странствуют в
воде, влекомые тихим течением, с ядром, висящим на ногах.