Неточные совпадения
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет, и сладкий плод.
Но в возраст
поздний и бесплодный,
На повороте наших
лет,
Печален страсти мертвой след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.
Было то время
года, перевал
лета, когда урожай нынешнего
года уже определился, когда начинаются заботы о посеве будущего
года и подошли покосы, когда рожь вся выколосилась и, серо зеленая, не налитым, еще легким колосом волнуется по ветру, когда зеленые овсы, с раскиданными по ним кустами желтой травы, неровно выкидываются по
поздним посевам, когда ранняя гречиха уже лопушится, скрывая землю, когда убитые в камень скотиной пары́ с оставленными дорогами, которые не берет соха, вспаханы до половины; когда присохшие вывезенные кучи навоза пахнут по зарям вместе с медовыми травами, и на низах, ожидая косы, стоят сплошным морем береженые луга с чернеющимися кучами стеблей выполонного щавельника.
То был не веселый, смеющийся трепет весны, не мягкое шушуканье, не долгий говор
лета, не робкое и холодное лепетанье
поздней осени, а едва слышная, дремотная болтовня.
Он хорошо помнил опыт Москвы пятого
года и не выходил на улицу в день 27 февраля. Один, в нетопленой комнате, освещенной жалким огоньком огарка стеариновой свечи, он стоял у окна и смотрел во тьму
позднего вечера, она в двух местах зловеще, докрасна раскалена была заревами пожаров и как будто плавилась, зарева росли, растекались, угрожая раскалить весь воздух над городом. Где-то далеко не торопясь вползали вверх разноцветные огненные шарики ракет и так же медленно опускались за крыши домов.
Чичиков ездил, самое
позднее, в двадцатых
годах, в начале, так что совсем
годы не сходятся.
В Медицинской академии есть много людей всяких сортов, есть, между прочим, и семинаристы: они имеют знакомства в Духовной академии, — через них были в ней знакомства и у Лопухова. Один из знакомых ему студентов Духовной академии, — не близкий, но хороший знакомый, — кончил курс
год тому назад и был священником в каком-то здании с бесконечными коридорами на Васильевском острове. Вот к нему-то и отправился Лопухов, и по экстренности случая и
позднему времени, даже на извозчике.
Религия, связь человека с божеством, имеет для него значение не связи двух миров, но выражает лишь определенную стадию развития духа [Сродным интеллектуализмом был заражен уже Фихте, и притом не только в ранний период («спора об атеизме»), но и в
поздний, эпохи «Anweisung zum seligen Leben» 1806
года.
Лето здесь сырое и прохладное, осень долгая и теплая, зима сухая, холодная, а весна
поздняя.
Вскрытия Дуйки за 9
лет наблюдались: самое раннее 23 апреля и самое
позднее 6 мая.
С Покрова до вешнего Николы все мальчишки
лет от десяти до пятнадцати, с раннего утра до
поздней ночи, оттачивают жеребейки, взрослые глянчáт их и гнут на уды.
Расходятся мирно и тихо по избам, и там в первый раз после
лета вздувают огни. Теперь барские дожинные столы перевелись, но у зажиточных крестьян на Успеньев день наемным жнеям и жнецам ставят еще сытный обед с вином, с пивом и непременно с деженем, а после обеда где-нибудь за околицей до
поздней ночи молодежь водит хороводы, либо, рассевшись по зеленому выгону, поет песни и взапуски щелкает свежие, только что созревшие орехи.
Лихонин говорил правду. В свои студенческие
годы и
позднее, будучи оставленным при университете, Ярченко вел самую шалую и легкомысленную жизнь. Во всех трактирах, кафешантанах и других увеселительных местах хорошо знали его маленькую, толстую, кругленькую фигурку, его румяные, отдувшиеся, как у раскрашенного амура, щеки и блестящие, влажные, добрые глаза, помнили его торопливый, захлебывающийся говор и визгливый смех.
Гораздо
позднее, в 80-х и 90-х
годах, я имел случай видеть, как «Жертва вечерняя» находила достодолжную оценку у самых избранных читателей, в том числе у моих собратов-беллетристов в поколениях моложе нашего.
У меня еще до университета, когда я уже подрос, было несколько приятельниц, старше меня на много
лет. Они не довольствовались ролью конфиденток, которым я поверял свои сердечные тайны. Они давали мне книги, много рассказывали о себе и о своих впечатлениях, переписывались со мною подолгу; даже и
позднее, когда я поступил в студенты.
Позднее я бывал у него, когда он жил еще семейно с молодой женщиной, от которой имел детей. У него были журфиксы, куда собиралось много молодого народа, и хозяин за ужином поддерживал оживленную беседу. Он еще не приобрел тогда того слишком серьезного вида, каким отличался в последние
годы своей жизни, что не мешало ему, как известно, любить жизнь и увлекатьея женщинами. К тому, что произошло для меня нежданно-негаданно в наших отношениях, я перейду дальше.
Позднее, уже во второй половине 60-х
годов, он сам мне рассказывал, как император Николай видел его в этой роли и вызвал потом играть ее в Петербург.
Позднее, но в том же
году, в фойе Большого театра я услыхал от Анненкова новость, что Виардо"заставила"Тургенева покинуть Баден-Баден и перевезла его в Париж, Досле того как пруссаки так разгромили Францию.
Толпа в Мадриде на более нарядных и бойких улицах не очень резко отличалась от общеевропейской; но в народных кварталах в ней была южная типичность, которую я видел тогда еще впервые, так как знакомство мое с Италией произошло с лишком
годом позднее, в ноябре 1870
года.
Тогда, сорок
лет назад, даже в развале фашинга если вы положили себе с утра бумажку в десять гульденов (то есть нынешние двадцать крон), то вы могли провести целый день, до
поздних часов ночи, проделав весь цикл венских удовольствий, с обедом, ужином, кофе и разными напитками и прохладительными. Очень сносный обед стоил тогда всего один гульден, а кресло в Бург-театре — два и maximum три гульдена. И на русские деньги ваш день (вместе с квартирой) обходился, значит, каких-нибудь 6–7 рублей.
Но дружининский кружок — за исключением Некрасова — уже и в конце 50-х
годов оказался не в том лагере, к которому принадлежали сотрудники"Современника"и
позднее"Русского слова". Мой старший собрат и по этой части очутился почти в таком же положении, как и я. Место, где начинаешь писать, имеет немалое значение, в чем я горьким опытом и убедился впоследствии.
Личное мое знакомство с Дюма состоялось
позднее, по возвращении моем в Париж. И я о нем расскажу дальше. А теперь кончаю эту главу на поворотном пункте моего заграничного пятилетнего житья — с конца 1865 по конец 1870
года.
Позднее, когда я ближе познакомился с Григоровичем (в 1861
году я только изредка видал его, но близко знаком не был), я от него слыхал бесконечные рассказы о тех"афинских вечерах", которые"заказывал"Дружинин.
Петербург принял меня десять
лет позднее того сезона, когда я из Дерпта явился молодым автором"Однодворца".
Привлекательной стороной Вены была и ее дешевизна, особенно при тогдашнем, очень хорошем русском денежном курсе. Очень легко было устроиться и недорого и удобно. Моим чичероне стал корреспондент"Голоса", впоследствии сделавшийся одним из главных сотрудников"Нового времени", тогда юный московский немчик. Он сильно перебивался и вскоре уехал в Петербург, где из"Голоса"перешел в"Петербургские ведомости", уже
позднее, когда я вернулся в Петербург в январе 1871
года и продолжал писать у В.Ф.Корша.
Наше знакомство завязалось гораздо
позднее, уже за границей, в половине 70-х
годов, и продолжалось до его смерти — о чем я еще буду иметь повод и место поговорить.
Фредерика Леметра мне привелось видеть несколько
позднее. Он уже сошел со сцены за старостью, но решился для последнего прощания с публикой исполнить ряд своих"коронных"ролей. И я его видел в"Тридцать
лет, или Жизнь игрока" — мелодраме, где у нас Каратыгин и Мочалов восхищали и трогали наших отцов.
Мои парижские переживания
летом 1871
года я положил на бумагу в ряде статей, которые приготовил
позднее для"Отечественных записок"под заглавием"На развалинах Парижа". Первые две статьи содержали мои личные впечатления, а третью — очерки истории Коммуны — редакция не решилась пустить"страха ради цензорска", и ее"рукопись"так и погибла в"портфеле"редакции.
Страхова я больше узнал уже
позднее, к 70-м
годам, но и тогда видал его и беседовал всегда с интересом.
Некрасова и Салтыкова я не встречал лично до возвращения из-за границы в 1871
году. Федора Достоевского зазнал я уже
позднее. К его брату Михаилу, уже издававшему журнал"Время", обращался всего раз, предлагал ему одну из пьес, написанных мною в Дерпте, перед переездом в Петербург. С Тургеневым я познакомился в 1864
году, когда был уже издателем"Библиотеки".
Сезон и тогда, в общем, носил такую же физиономию, как и в последнюю мою зиму 1864–1865
года: те же театры, те же маскарады в Большом, Купеческом и Благородном собрании, только больше публичных лекций, и то, что вносил с собою оживляющего Клуб художников, где я
позднее прочел три лекции о"Реальном романе во Франции", которые явились в виде статьи у Некрасова.
Но беллетристического таланта у него не было. Молодые его статьи написаны языком более простым и искренним, чем то, что он печатал двадцать
лет позднее.
Я думал, что прощаюсь с варшавской сценой, быть может, навсегда, а случилось так, что я еще
летом того же
года попал туда — и
позднее, уже после моей женитьбы.
Всего резче отзывался о нем Серов, с которым я стал чаще видаться уже
позднее, к 1862
году.
Из знаменитостей впоследствии был украшением College de France и Ренан, но я попал к нему уже гораздо
позднее, когда и лично познакомился с ним. Это было уже в 80-х
годах. Он тогда читал в той самой аудитории, где когда-то читал русский язык старый поляк Ходзько.
Глеб явился
позднее, и в Петербурге я в 1863
году пустил его в ход впервые рассказом «Старьевщик».
Главное ядро составляли тогда бельгийские и немецкие представители рабочих коопераций и кружков. В Брюсселе движение уже давно назревало. Немцы еще не были тогда тем, чем они стали
позднее, после войны 1870
года. Трудно было и представить себе тогда, то есть в конце 60-х
годов, что у них социал-демократическая партия так разовьется и даст через тридцать с небольшим
лет чуть не сто депутатов в рейхстаг.
И к 1863
году, и
позднее у него водилось немало знакомств в Петербурге в разных журналах, разумеется, не в кружке"Современника", а больше в том, что собирался у братьев Достоевских.
Тургенев вообще не задавал вам вопросов, и я не помню, чтобы он когда-либо (и впоследствии, при наших встречах) имел обыкновение сколько-нибудь входить в ваши интересы. Может быть, с другими писателями моложе его он иначе вел себя, но из наших сношений (с 1864 по 1882
год) я вынес вот такой именно вывод. Если
позднее случалось вызывать в нем разговорчивость, то опять-таки на темы его собственного писательства, его переживаний, знакомств и встреч, причем он выказывал себя всегда блестящим рассказчиком.
Литературные сферы Вены специально не привлекали меня после Парижа. И с газетным миром я познакомился уже
позднее, в зиму 1869
года, через двоих видных сотрудников"Tagblatt'a"и"Neue Freie Presses". А в первый мой сезон (с октября 1868
года по апрель 1869) я не искал особенно писательских связей.
Я уже сказал выше, что до второй половины 50-х
годов Писемский состоял постоянным сотрудником некрасовского «Современника», перед тем как направлению этого журнала начали давать более резкую окраску Чернышевский и
позднее Добролюбов.
Покойный В.О.Ковалевский (мой давнишний знакомый еще из того времени, когда он был юным правоведиком) рассказывал мне
позднее, уже в начале 70-х
годов, как он раз по приезде в Лондон сейчас же отправился к Дарвину, в семействе которого был принят всегда как приятель. И первое, что ему сказал Дарвин, поздоровавшись с ним, — было...
На конгрессах «Мира и свободы» знакомился я и с другими молодыми эмигрантами, сверстниками Жуковского. Одного из них я помнил еще во время студенческих беспорядков в Петербургском университете, тотчас после моего кандидатского экзамена, осенью 1861
года. Это был Н.Утин, игравший и тогда роль вожака, бойкий, речистый, весьма франтоватый студент. С братом его, Евгением, я
позднее водил многолетнее знакомство.
Инцидент этот, как я говорю выше, передавал мне
позднее в 60-х
годах мой сотрудник по"Библиотеке для чтения"Ев.
У себя дома он всегда очень радушно принимал, любил разговор на тогдашние злобы дня, но революционером он себя тогда не выказывал ни в чем. Все это явилось
позднее. Даже и в мыслительном смысле он не считался очень радикальным. В нем еще чувствовалась гегельянская закваска. Воинствующей публицистикой он в те
годы не занимался и к редакции"Современника"близок не был.
Но кругом — в дворянском обществе — еще не раздавалось громко осуждение всего режима. Это явилось
позднее, когда после смерти Николая началось освободительное движение, не раньше, однако, 1857–1858
годов.
Он же нес на себе и обузу ликвидации в 1865
году и
позднее, вплоть до конца 1886
года. Я выдал ему полную доверенность, и много векселей, счетов, расписок были им подписаны без моего ведома. Но я никогда не сомневался в его честности. И было бы с моей стороны невеликодушно и непорядочно теперь, задним числом, в чем-либо пенять ему.
В студенчестве совсем не было тогда духа, какой стал давать о себе знать
позднее, к 60-м
годам, в той же Казани, когда я уже переехал в Дерпт.
И
позднее, когда я попадал на острова и в разные загородные заведения, вроде Излера, я туго поддавался тогдашним приманкам Петербурга. И Нева, ее ширь, красивость прогулок по островам — не давали мне того столичного"настроения", какое нападало на других приезжих из провинции, которые
годами вспоминали про острова, Царское, Петергоф.
В рассказчики я попал уже гораздо
позднее (первые мои рассказы были"Фараончики"и"Посестрие" — 1866 и 1871
годы) и написал за тридцать
лет до ста и более рассказов. Но это уже было после продолжительных работ, после больших и даже очень больших вещей.
В списке сотрудников за эти с небольшим два
года я увидел имена очень и очень многих беллетристов (некоторые у меня и начинали), ученых, публицистов, которые и
позднее оставались на виду.