Неточные совпадения
От одного из писателей кружка и приятелей Островского — Е.Н.Эдельсона (уже в 60-х
годах) я слышал рассказ о том, как у Щепкина (
позднее моей первой поездки в Москву) на сцене выпала искусственная челюсть, а также и про то, как он бывал несносен в своей старческой болтовне и слезливости.
Позднее, уже во второй половине 60-х
годов, он сам мне рассказывал, как император Николай видел его в этой роли и вызвал потом играть ее в Петербург.
У меня еще до университета, когда я уже подрос, было несколько приятельниц, старше меня на много
лет. Они не довольствовались ролью конфиденток, которым я поверял свои сердечные тайны. Они давали мне книги, много рассказывали о себе и о своих впечатлениях, переписывались со мною подолгу; даже и
позднее, когда я поступил в студенты.
В студенчестве совсем не было тогда духа, какой стал давать о себе знать
позднее, к 60-м
годам, в той же Казани, когда я уже переехал в Дерпт.
Мягкость характера моего отца не могла вызывать никаких крепостнических эксцессов. И тогда, в николаевское время, и
позднее, до 1861
года, я не помню у отца случаев отдачи в солдаты в виде наказания или в арестантские роты, не помню и никаких экзекуций на конюшне.
Эти ярмарочные впечатления отлились у меня более десяти
лет позднее в первом по счету рассказе „Фараончики“, написанном в 1866
году в Москве и появившемся в журнале „Развлечение“, у старика Ф.Б.Миллера, отца известного московского ученого Всеволода Федоровича.
Но кругом — в дворянском обществе — еще не раздавалось громко осуждение всего режима. Это явилось
позднее, когда после смерти Николая началось освободительное движение, не раньше, однако, 1857–1858
годов.
Все это в Дерпте было немыслимо. Если мои товарищи по"Рутении", а
позднее по нашему вольному товарищескому кружку, грешили против целомудрия, то это считалось"приватным"делом, наружу не всплывало, так что я за все пять
лет не знал, например, ни у одного товарища ни единой нелегальной связи, даже в самых приличных формах; а о женитьбе тогда никто и не помышлял, ни у немцев, ни у русских. Это просто показалось бы дико и смешно.
Через"рутенистов"познакомился я и сошелся (уже
позднее, когда вышел из корпорации) с типичным человеком 40-х
годов, но совсем не в том значении, какое этот термин приобрел в нашем писательском жаргоне.
И
позднее, когда я попадал на острова и в разные загородные заведения, вроде Излера, я туго поддавался тогдашним приманкам Петербурга. И Нева, ее ширь, красивость прогулок по островам — не давали мне того столичного"настроения", какое нападало на других приезжих из провинции, которые
годами вспоминали про острова, Царское, Петергоф.
Инцидент этот, как я говорю выше, передавал мне
позднее в 60-х
годах мой сотрудник по"Библиотеке для чтения"Ев.
Позднее, к 60-м
годам, к тем же кружкам принадлежал студент Н.
Но дружининский кружок — за исключением Некрасова — уже и в конце 50-х
годов оказался не в том лагере, к которому принадлежали сотрудники"Современника"и
позднее"Русского слова". Мой старший собрат и по этой части очутился почти в таком же положении, как и я. Место, где начинаешь писать, имеет немалое значение, в чем я горьким опытом и убедился впоследствии.
Позднее, когда я ближе познакомился с Григоровичем (в 1861
году я только изредка видал его, но близко знаком не был), я от него слыхал бесконечные рассказы о тех"афинских вечерах", которые"заказывал"Дружинин.
Словом, никто уже в писательском мире — и тогда, и
позднее, за целых сорок
лет — не имел такого «акцента», как Писемский, и только в последние
годы Максим Горький не освободился от своего говора на «он», совершенно в таком роде, как говорят у нас в Нижнем мастеровые, мещане, мелкие лавочники, семинаристы.
Глеб явился
позднее, и в Петербурге я в 1863
году пустил его в ход впервые рассказом «Старьевщик».
Я уже сказал выше, что до второй половины 50-х
годов Писемский состоял постоянным сотрудником некрасовского «Современника», перед тем как направлению этого журнала начали давать более резкую окраску Чернышевский и
позднее Добролюбов.
Некрасова и Салтыкова я не встречал лично до возвращения из-за границы в 1871
году. Федора Достоевского зазнал я уже
позднее. К его брату Михаилу, уже издававшему журнал"Время", обращался всего раз, предлагал ему одну из пьес, написанных мною в Дерпте, перед переездом в Петербург. С Тургеневым я познакомился в 1864
году, когда был уже издателем"Библиотеки".
Из моих конкурентов трое владели интересом публики: Дьяченко (которого я ни тогда, ни
позднее не встречал); актер Чернышев и Николай Потехин, который пошел сразу так же ходко, как и старший брат его Алексей, писавший для сцены уже с первой половины 50-х
годов.
Ко мне никто оттуда не обращался. Но у"Искры"остался против меня зуб, что и сказалось
позднее в нападках на меня, особенно в сатирических стихах Д.Минаева. Личных столкновений с Курочкиным я не имел и не был с ним знаком до возвращения моего из-за границы, уже в 1871
году. Тогда"Искра"уже еле дотягивала свои дни. Раньше из Парижа я сделался ее сотрудником под псевдонимом"Экс-король Вейдавут".
Корш же дал ход (но уже
позднее) и другому забавнику и памфлетисту в стихах и прозе, которым не пренебрегали и"Отечественные записки", даже к 70-м
годам. Попал он и ко мне, когда я начал издавать"Библиотеку", и, разумеется, в качестве очень либерального юмориста.
И тогда уже, и
позднее, на протяжении более двадцати
лет, я находил в Островском такую веру в себя, такое довольство всем, что бы он ни написал, какого я решительно не видал ни в ком из наших корифеев: ни у Тургенева, ни у Достоевского, ни у Гончарова, ни у Салтыкова, ни у Толстого и всего менее — у Некрасова.
И
позднее, в 70-х и 80-х
годах, его новые вещи в Петербурге не давали больших сборов, и критика делалась к нему все строже и строже.
Наше знакомство завязалось гораздо
позднее, уже за границей, в половине 70-х
годов, и продолжалось до его смерти — о чем я еще буду иметь повод и место поговорить.
Всего резче отзывался о нем Серов, с которым я стал чаще видаться уже
позднее, к 1862
году.
В рассказчики я попал уже гораздо
позднее (первые мои рассказы были"Фараончики"и"Посестрие" — 1866 и 1871
годы) и написал за тридцать
лет до ста и более рассказов. Но это уже было после продолжительных работ, после больших и даже очень больших вещей.
Но никто из французских романистов, даже и Бальзак и Жорж Занд, не делался"властителем моих дум", никто из них не доставлял мне такого духовного удовлетворения и так не волновал меня, как с половины 50-х
годов наши беллетристы, а раньше, в
годы отрочества и первой юности — Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Грибоедов, Кольцов и
позднее Островский.
Оно шло еще без особых тисков и денежных треволнений до начала 1864
года и дальше, до половины его. Но тогда уже выкупная ссуда была вся истрачена и пришлось прибегать к частным займам, а в августе 1864
года я должен был заложить в Нижегородском Александровском дворянском банке всю землю за ничтожную сумму в пятнадцать тысяч рублей, и все имение с торгов пошло за что-то вроде девятнадцати тысяч уже
позднее.
У нас с ним, сколько помню, не вышло никаких столкновений, но когда именно и куда он ушел из журнала — не могу точно определить. Знаю только то, что не встречался с ним ни до 70-х
годов, ни
позднее. И смерть его прошла для меня незамеченной. Если не ошибаюсь, молодой писатель с этой фамилией — его сын.
И к 1863
году, и
позднее у него водилось немало знакомств в Петербурге в разных журналах, разумеется, не в кружке"Современника", а больше в том, что собирался у братьев Достоевских.
Он же нес на себе и обузу ликвидации в 1865
году и
позднее, вплоть до конца 1886
года. Я выдал ему полную доверенность, и много векселей, счетов, расписок были им подписаны без моего ведома. Но я никогда не сомневался в его честности. И было бы с моей стороны невеликодушно и непорядочно теперь, задним числом, в чем-либо пенять ему.
В списке сотрудников за эти с небольшим два
года я увидел имена очень и очень многих беллетристов (некоторые у меня и начинали), ученых, публицистов, которые и
позднее оставались на виду.
Но беллетристического таланта у него не было. Молодые его статьи написаны языком более простым и искренним, чем то, что он печатал двадцать
лет позднее.
Позднее, уже к 70-м
годам, он после успехов как драматург превратился также в"богему"и прожигал жизнь, предаваясь тем же излишествам, которые стольких писателей свели в преждевременную могилу.
У себя дома он всегда очень радушно принимал, любил разговор на тогдашние злобы дня, но революционером он себя тогда не выказывал ни в чем. Все это явилось
позднее. Даже и в мыслительном смысле он не считался очень радикальным. В нем еще чувствовалась гегельянская закваска. Воинствующей публицистикой он в те
годы не занимался и к редакции"Современника"близок не был.
Первое впечатление от Тургенева многие и кроме меня получали точно такое же, даже и
позднее, например, в конце 70-х
годов, особенно если видели его впервые в обществе.
Страхова я больше узнал уже
позднее, к 70-м
годам, но и тогда видал его и беседовал всегда с интересом.
Реформы, в виде предварительных работ, и земская и судебная, продолжались. Их обсуждали в журналах и газетах; но земство было сведено к очень тесным сословным рамкам. Судебные уставы явились в 1864
году; но новый суд начал действовать уже
позднее, к 1866
году, когда меня уже не было в России.
Фредерика Леметра мне привелось видеть несколько
позднее. Он уже сошел со сцены за старостью, но решился для последнего прощания с публикой исполнить ряд своих"коронных"ролей. И я его видел в"Тридцать
лет, или Жизнь игрока" — мелодраме, где у нас Каратыгин и Мочалов восхищали и трогали наших отцов.
Гораздо
позднее, в 80-х и 90-х
годах, я имел случай видеть, как «Жертва вечерняя» находила достодолжную оценку у самых избранных читателей, в том числе у моих собратов-беллетристов в поколениях моложе нашего.
Из знаменитостей впоследствии был украшением College de France и Ренан, но я попал к нему уже гораздо
позднее, когда и лично познакомился с ним. Это было уже в 80-х
годах. Он тогда читал в той самой аудитории, где когда-то читал русский язык старый поляк Ходзько.
С этой характерной личностью, игравшей крупнейшую роль в газетной прессе за целых тридцать
лет, я несколько
позднее лично познакомился. Он был"хамелеон", но не мелко продажный и по-своему даже смелый, хотя всегда славолюбивый и влюбленный в себя.
Тогда, то есть в 1868
году и
позднее, в Париже мне приводилось видать его издали, в театрах, но во время войны, когда он жил еще эмигрантом в Брюсселе (тотчас после Седана), я посетил его. Но об этом расскажу дальше.
Покойный В.О.Ковалевский (мой давнишний знакомый еще из того времени, когда он был юным правоведиком) рассказывал мне
позднее, уже в начале 70-х
годов, как он раз по приезде в Лондон сейчас же отправился к Дарвину, в семействе которого был принят всегда как приятель. И первое, что ему сказал Дарвин, поздоровавшись с ним, — было...
Большой разницы не находил я и двадцать семь
лет позднее, в сезон 1895
года.
Личное мое знакомство с Дюма состоялось
позднее, по возвращении моем в Париж. И я о нем расскажу дальше. А теперь кончаю эту главу на поворотном пункте моего заграничного пятилетнего житья — с конца 1865 по конец 1870
года.
Тургенев вообще не задавал вам вопросов, и я не помню, чтобы он когда-либо (и впоследствии, при наших встречах) имел обыкновение сколько-нибудь входить в ваши интересы. Может быть, с другими писателями моложе его он иначе вел себя, но из наших сношений (с 1864 по 1882
год) я вынес вот такой именно вывод. Если
позднее случалось вызывать в нем разговорчивость, то опять-таки на темы его собственного писательства, его переживаний, знакомств и встреч, причем он выказывал себя всегда блестящим рассказчиком.
Главное ядро составляли тогда бельгийские и немецкие представители рабочих коопераций и кружков. В Брюсселе движение уже давно назревало. Немцы еще не были тогда тем, чем они стали
позднее, после войны 1870
года. Трудно было и представить себе тогда, то есть в конце 60-х
годов, что у них социал-демократическая партия так разовьется и даст через тридцать с небольшим
лет чуть не сто депутатов в рейхстаг.
Дело художественного образования привилось в Мюнхене более, чем где-либо в Германии, и к концу XIX века Мюнхен сделался центром новейшего немецкого модернизма. И вообще теперешний Мюнхен (я попадал в него и
позднее, и последний раз не дальше как
летом 1908 ji 1910
годов) стал гораздо богаче творческими силами, выработал в себе очень своеобразную жизнь не только немецкой, но и международной молодежи, стекающейся туда для работы и учения.
Привлекательной стороной Вены была и ее дешевизна, особенно при тогдашнем, очень хорошем русском денежном курсе. Очень легко было устроиться и недорого и удобно. Моим чичероне стал корреспондент"Голоса", впоследствии сделавшийся одним из главных сотрудников"Нового времени", тогда юный московский немчик. Он сильно перебивался и вскоре уехал в Петербург, где из"Голоса"перешел в"Петербургские ведомости", уже
позднее, когда я вернулся в Петербург в январе 1871
года и продолжал писать у В.Ф.Корша.