Неточные совпадения
«Зачем вечор так рано скрылись?» —
Был первый Оленькин вопрос.
Все чувства в Ленском помутились,
И молча он повесил
нос.
Исчезла ревность и досада
Пред этой ясностию взгляда,
Пред этой нежной простотой,
Пред этой резвою душой!..
Он смотрит в сладком умиленье;
Он видит: он еще любим;
Уж он, раскаяньем томим,
Готов просить у ней прощенье,
Трепещет, не находит слов,
Он счастлив, он почти здоров…
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно в бумаги, не отвечая ничего. Видно
было вдруг, что это
был уже человек благоразумных лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос на нем
был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в
нос, — словом, это
было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.
По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил раздевать его и скидавать сапоги, клал себе в
нос гвоздичку, и во многих случаях нервы у него
были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело ему
было очутиться вновь в тех рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем в поступках.
У одного из восторжествовавших даже
был вплоть сколот носос, по выражению бойцов, то
есть весь размозжен
нос, так что не оставалось его на лице и на полпальца.
Положение их в первую минуту
было похоже на положение школьника, которому сонному товарищи, вставшие поранее, засунули в
нос гусара, то
есть бумажку, наполненную табаком.
Бакенбарды по щекам его
были протянуты в струнку; волосы, прическа,
нос, губы, подбородок — все как бы лежало дотоле под прессом.
Это займет, впрочем, не много времени и места, потому что не много нужно прибавить к тому, что уже читатель знает, то
есть что Петрушка ходил в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и имел, по обычаю людей своего звания, крупный
нос и губы.
Известно, что
есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел
нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ
был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Пестрый шлагбаум принял какой-то неопределенный цвет; усы у стоявшего на часах солдата казались на лбу и гораздо выше глаз, а
носа как будто не
было вовсе.
— Да никакого толку не добьетесь, — сказал проводник, — у нас бестолковщина. У нас всем, изволите видеть, распоряжается комиссия построения, отрывает всех от дела, посылает куды угодно. Только и выгодно у нас, что в комиссии построения. — Он, как видно,
был недоволен на комиссию построенья. — У нас так заведено, что все водят за
нос барина. Он думает, что всё-с как следует, а ведь это названье только одно.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, —
есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий
нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди
будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она
будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы,
нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
Чуткий
нос его слышал за несколько десятков верст, где
была ярмарка со всякими съездами и балами; он уж в одно мгновенье ока
был там, спорил и заводил сумятицу за зеленым столом, ибо имел, подобно всем таковым, страстишку к картишкам.
Впрочем, зять вряд ли мог
быть человеком опасным, потому что нагрузился, кажется, вдоволь и, сидя на стуле, ежеминутно клевался
носом.
На картинах всё
были молодцы, всё греческие полководцы, гравированные во весь рост: Маврокордато в красных панталонах и мундире, с очками на
носу, Миаули, Канари.
Чичиков,
будучи человек весьма щекотливый и даже в некоторых случаях привередливый, потянувши к себе воздух на свежий
нос поутру, только помарщивался да встряхивал головою, приговаривая: «Ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли.
Для пополнения картины не
было недостатка в петухе, предвозвестнике переменчивой погоды, который, несмотря на то что голова продолблена
была до самого мозгу
носами других петухов по известным делам волокитства, горланил очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как старые рогожки.
Увидя, что речь повернула вона в какую сторону, Петрушка закрутил только
носом. Хотел он
было сказать, что даже и не пробовал, да уж как-то и самому стало стыдно.
Чичиков, стоя перед ними, думал: «Которая, однако же, сочинительница письма?» — и высунул
было вперед
нос; но по самому
носу дернул его целый ряд локтей, обшлагов, рукавов, концов лент, душистых шемизеток и платьев.
Во время покосов не глядел он на быстрое подыманье шестидесяти разом кос и мерное с легким шумом паденье под ними рядами высокой травы; он глядел вместо того на какой-нибудь в стороне извив реки, по берегам которой ходил красноносый, красноногий мартын — разумеется, птица, а не человек; он глядел, как этот мартын, поймав рыбу, держал ее впоперек в
носу, как бы раздумывая, глотать или не глотать, и глядя в то же время пристально вздоль реки, где в отдаленье виден
был другой мартын, еще не поймавший рыбы, но глядевший пристально на мартына, уже поймавшего рыбу.
— Но что скажут они сами, если оставлю? Ведь
есть из них, которые после этого еще больше подымут
нос и
будут даже говорить, что они напугали. Они первые
будут не уважать…
— Прощайте, миленькие малютки! — сказал Чичиков, увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже не
было ни руки, ни
носа. — Прощайте, мои крошки. Вы извините меня, что я не привез вам гостинца, потому что, признаюсь, не знал даже, живете ли вы на свете, но теперь, как приеду, непременно привезу. Тебе привезу саблю; хочешь саблю?
Потянувши впросонках весь табак к себе со всем усердием спящего, он пробуждается, вскакивает, глядит, как дурак, выпучив глаза, во все стороны, и не может понять, где он, что с ним
было, и потом уже различает озаренные косвенным лучом солнца стены, смех товарищей, скрывшихся по углам, и глядящее в окно наступившее утро, с проснувшимся лесом, звучащим тысячами птичьих голосов, и с осветившеюся речкою, там и там пропадающею блещущими загогулинами между тонких тростников, всю усыпанную нагими ребятишками, зазывающими на купанье, и потом уже наконец чувствует, что в
носу у него сидит гусар.
— А тебя как бы нарядить немцем да в капор! — сказал Петрушка, острясь над Селифаном и ухмыльнувшись. Но что за рожа вышла из этой усмешки! И подобья не
было на усмешку, а точно как бы человек, доставши себе в
нос насморк и силясь при насморке чихнуть, не чихнул, но так и остался в положенье человека, собирающегося чихнуть.
Генерал
был такого рода человек, которого хотя и водили за
нос (впрочем, без его ведома), но зато уже, если в голову ему западала какая-нибудь мысль, то она там
была все равно что железный гвоздь: ничем нельзя
было ее оттуда вытеребить.
— Вот так! вот так! вот вам и подушка!» Сказавши это, она запихнула ей за спину подушку, на которой
был вышит шерстью рыцарь таким образом, как их всегда вышивают по канве:
нос вышел лестницею, а губы четвероугольником.
Необыкновенная гибкость ее стана, особенное, ей только свойственное наклонение головы, длинные русые волосы, какой-то золотистый отлив ее слегка загорелой кожи на шее и плечах и особенно правильный
нос — все это
было для меня обворожительно.
Хотя в ее косвенных взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке
было что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный
нос свел меня с ума; я вообразил, что нашел Гётеву Миньону, это причудливое создание его немецкого воображения, — и точно, между ими
было много сходства: те же быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности, те же загадочные речи, те же прыжки, странные песни…
Она, то
есть порода, а не юная Франция, большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно
нос очень много значит.
Чтоб докончить портрет, я скажу, что у него
был немного вздернутый
нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза; о глазах я должен сказать еще несколько слов.
«Где хозяин?» — «Нема». — «Как? совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» — «Побигла в слободку». — «Кто же мне отопрет дверь?» — сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к
носу мальчика: она озарила два белые глаза. Он
был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты его лица.
Как: из-за того, что бедный студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с бредом, уже, может
быть, начинавшейся в нем (заметь себе!), мнительный, самолюбивый, знающий себе цену и шесть месяцев у себя в углу никого не видавший, в рубище и в сапогах без подметок, — стоит перед какими-то кварташками [Кварташка — ироническое от «квартальный надзиратель».] и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг перед
носом, просроченный вексель с надворным советником Чебаровым, тухлая краска, тридцать градусов Реомюра, [Реомюр, Рене Антуан (1683–1757) — изобретатель спиртового термометра, шкала которого определялась точками кипения и замерзания воды.
Это
была крошечная сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым
носом и простоволосая.
С этими писаришками он связался, собственно, потому, что оба они
были с кривыми
носами: у одного
нос шел криво вправо, а у другого влево.
Может
быть, Катерина Ивановна считала себя обязанною перед покойником почтить его память «как следует», чтобы знали все жильцы и Амалия Ивановна в особенности, что он
был «не только их совсем не хуже, а, может
быть, еще и гораздо получше-с» и что никто из них не имеет права перед ним «свой
нос задирать».
Это
было худенькое, совсем худенькое и бледное личико, довольно неправильное, какое-то востренькое, с востреньким маленьким
носом и подбородком.
Здесь тоже духота
была чрезвычайная и, кроме того, до тошноты било в
нос свежею, еще не выстоявшеюся краской на тухлой олифе вновь покрашенных комнат.
Иные рассуждали с жаром, другие даже держали пари; но бо́льшая часть
была таких, которые на весь мир и на все, что ни случается в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем
носу.
Сокол, висевший в золотой клетке под балконом,
был также зрителем: перегнувши набок
нос и поднявши лапу, он с своей стороны рассматривал также внимательно народ.
Корм под
носом, везде натыкано насесток,
От холоду и жару
есть приют,
И укромонные местечки для наседок.
Нос был, сверх того, подернут синевой.
— На Ильинской барыш… — Захар еще не договорил, а Обломов
был у него почти на
носу.
— Марш! — закричал он, и она убежала. — Беги что
есть мочи туда, — кричал он ей вслед, — и не оглядывайся, а оттуда как можно тише иди, раньше двух часов и
носа не показывай.
Как там отец его, дед, дети, внучата и гости сидели или лежали в ленивом покое, зная, что
есть в доме вечно ходящее около них и промышляющее око и непокладные руки, которые обошьют их, накормят,
напоят, оденут и обуют и спать положат, а при смерти закроют им глаза, так и тут Обломов, сидя и не трогаясь с дивана, видел, что движется что-то живое и проворное в его пользу и что не взойдет завтра солнце, застелют небо вихри, понесется бурный ветр из концов в концы вселенной, а суп и жаркое явятся у него на столе, а белье его
будет чисто и свежо, а паутина снята со стены, и он не узнает, как это сделается, не даст себе труда подумать, чего ему хочется, а оно
будет угадано и принесено ему под
нос, не с ленью, не с грубостью, не грязными руками Захара, а с бодрым и кротким взглядом, с улыбкой глубокой преданности, чистыми, белыми руками и с голыми локтями.
Лица у ней почти вовсе не
было: только и
был заметен
нос; хотя он
был небольшой, но он как будто отстал от лица или неловко
был приставлен, и притом нижняя часть его
была вздернута кверху, оттого лица за ним
было незаметно: оно так обтянулось, выцвело, что о
носе ее давно уже получишь ясное понятие, а лица все не заметишь.
Можно прожить на Выборгской стороне, не показывая
носа на свет Божий: кусок
будет хороший, не жалуюсь, хлеба не переешь!
«Заложили серебро? И у них денег нет!» — подумал Обломов, с ужасом поводя глазами по стенам и останавливая их на
носу Анисьи, потому что на другом остановить их
было не на чем. Она как будто и говорила все это не ртом, а
носом.
Опять полились на Захара «жалкие» слова, опять Анисья заговорила
носом, что «она в первый раз от хозяйки слышит о свадьбе, что в разговорах с ней даже помину не
было, да и свадьбы нет, и статочное ли дело? Это выдумал, должно
быть, враг рода человеческого, хоть сейчас сквозь землю провалиться, и что хозяйка тоже готова снять образ со стены, что она про Ильинскую барышню и не слыхивала, а разумела какую-нибудь другую невесту…».
— Вот отчего кончик
носа чесался! — живо сказала Пелагея Ивановна. —
Будете пить водку и посмотрите в рюмку.
Там
было общество. Ольга
была одушевлена, говорила,
пела и произвела фурор. Только Обломов слушал рассеянно, а она говорила и
пела для него, чтоб он не сидел повеся
нос, опустя веки, чтоб все говорило и
пело беспрестанно в нем самом.
И целый день, и все дни и ночи няни наполнены
были суматохой, беготней: то пыткой, то живой радостью за ребенка, то страхом, что он упадет и расшибет
нос, то умилением от его непритворной детской ласки или смутной тоской за отдаленную его будущность: этим только и билось сердце ее, этими волнениями подогревалась кровь старухи, и поддерживалась кое-как ими сонная жизнь ее, которая без того, может
быть, угасла бы давным-давно.