Неточные совпадения
Он бросил фуражку с перчатками на стол и начал обтягивать фалды и поправляться перед зеркалом; черный огромный платок, навернутый на высочайший подгалстушник, которого щетина поддерживала его подбородок, высовывался на полвершка из-за воротника; ему показалось мало: он вытащил его кверху до ушей; от этой трудной
работы, — ибо воротник мундира
был очень узок и беспокоен, — лицо его налилось кровью.
Но лодки
было уж не надо: городовой сбежал по ступенькам схода к канаве, сбросил с себя шинель, сапоги и кинулся в воду.
Работы было немного: утопленницу несло водой в двух шагах от схода, он схватил ее
за одежду правою рукою, левою успел схватиться
за шест, который протянул ему товарищ, и тотчас же утопленница
была вытащена. Ее положили на гранитные плиты схода. Она очнулась скоро, приподнялась, села, стала чихать и фыркать, бессмысленно обтирая мокрое платье руками. Она ничего не говорила.
Она жила гувернанткой в богатом доме и имела случай
быть за границей, проехала всю Германию и смешала всех немцев в одну толпу курящих коротенькие трубки и поплевывающих сквозь зубы приказчиков, мастеровых, купцов, прямых, как палка, офицеров с солдатскими и чиновников с будничными лицами, способных только на черную
работу, на труженическое добывание денег, на пошлый порядок, скучную правильность жизни и педантическое отправление обязанностей: всех этих бюргеров, с угловатыми манерами, с большими грубыми руками, с мещанской свежестью в лице и с грубой речью.
У батюшки, у матушки
С Филиппом побывала я,
За дело принялась.
Три года, так считаю я,
Неделя
за неделею,
Одним порядком шли,
Что год, то дети: некогда
Ни думать, ни печалиться,
Дай Бог с
работой справиться
Да лоб перекрестить.
Поешь — когда останется
От старших да от деточек,
Уснешь — когда больна…
А на четвертый новое
Подкралось горе лютое —
К кому оно привяжется,
До смерти не избыть!
Он их в суд
за то не отдал, но скрыл их у себя, объявя правительству, что они бежали; говоря, что ему прибыли не
будет, если крестьянина его высекут кнутом и сошлют в
работу за злодеяние.
Но потом, разгоревшись
работой и увидав, как старательно усердно Весловский тащил катки
за крыло, так что даже отломил его, Левин упрекнул себя
за то, что он под влиянием вчерашнего чувства
был слишком холоден к Весловскому, и постарался особенною любезностью загладить свою сухость.
Внешние отношения Алексея Александровича с женою
были такие же, как и прежде. Единственная разница состояла в том, что он еще более
был занят, чем прежде. Как и в прежние года, он с открытием весны поехал на воды
за границу поправлять свое расстраиваемое ежегодно усиленным зимним трудом здоровье и, как обыкновенно, вернулся в июле и тотчас же с увеличенною энергией взялся
за свою обычную
работу. Как и обыкновенно, жена его переехала на дачу, а он остался в Петербурге.
После наряда, то
есть распоряжений по
работам завтрашнего дня, и приема всех мужиков, имевших до него дела, Левин пошел в кабинет и сел
за работу. Ласка легла под стол; Агафья Михайловна с чулком уселась на своем месте.
После короткого совещания — вдоль ли, поперек ли ходить — Прохор Ермилин, тоже известный косец, огромный, черноватый мужик, пошел передом. Он прошел ряд вперед, повернулся назад и отвалил, и все стали выравниваться
за ним, ходя под гору по лощине и на гору под самую опушку леса. Солнце зашло
за лес. Роса уже пала, и косцы только на горке
были на солнце, а в низу, по которому поднимался пар, и на той стороне шли в свежей, росистой тени.
Работа кипела.
Она встала ему навстречу, не скрывая своей радости увидать его. И в том спокойствии, с которым она протянула ему маленькую и энергическую руку и познакомила его с Воркуевым и указала на рыжеватую хорошенькую девочку, которая тут же сидела
за работой, назвав ее своею воспитанницей,
были знакомые и приятные Левину приемы женщины большого света, всегда спокойной и естественной.
Чем долее Левин косил, тем чаще и чаще он чувствовал минуты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала
за собой всё сознающее себя, полное жизни тело, и, как бы по волшебству, без мысли о ней,
работа правильная и отчетливая делалась сама собой. Это
были самые блаженные минуты.
Поярков работал в каком-то частном архиве, и по тому, как бедно одевался он, по истощенному лицу его можно
было заключить, что
работа оплачивается плохо. Он часто и ненадолго забегал к Любаше, говорил с нею командующим тоном, почти всегда куда-то посылал ее, Любаша покорно исполняла его поручения и
за глаза называла его...
— Думаю поехать
за границу, пожить там до весны, полечиться и вообще привести себя в порядок. Я верю, что Дума создаст широкие возможности культурной
работы. Не повысив уровня культуры народа, мы
будем бесплодно тратить интеллектуальные силы — вот что внушил мне истекший год, и, прощая ему все ужасы, я благодарю его.
Самгин попросил чаю и, закрыв дверь кабинета, прислушался, —
за окном топали и шаркали шаги людей. Этот непрерывный шум создавал впечатление
работы какой-то машины, она выравнивала мостовую, постукивала в стены дома, как будто расширяя улицу. Фонарь против дома
был разбит, не горел, — казалось, что дом отодвинулся с того места, где стоял.
Самгин наблюдал шумную возню людей и думал, что для них существуют школы, церкви, больницы, работают учителя, священники, врачи. Изменяются к лучшему эти люди? Нет. Они такие же, какими
были за двадцать, тридцать лег до этого года. Целый угол пекарни до потолка загроможден сундучками с инструментом плотников. Для них делают топоры,
пилы, шерхебели, долота. Телеги, сельскохозяйственные машины, посуду, одежду. Варят стекло. В конце концов, ведь и войны имеют целью дать этим людям землю и
работу.
— Рабочих, мастеровщину показывать не
будут. Это выставка не для их брата. Ежели мастеровой не
за работой, так он — пьяный, а царю пьяных показывать не к чему.
Марья Кириловна сидела в своей комнате, вышивая в пяльцах, перед открытым окошком. Она не путалась шелками, подобно любовнице Конрада, которая в любовной рассеянности вышила розу зеленым шелком. Под ее иглой канва повторяла безошибочно узоры подлинника, несмотря на то ее мысли не следовали
за работой, они
были далеко.
А придем из церкви, сядем
за какую-нибудь
работу, больше по бархату золотом, а странницы станут рассказывать, где они
были, что видели, жития разные, либо стихи
поют.
Отвращения они к нему не имеют, напротив, очень любят, а не
едят только потому, что не велено,
за недостатком скота, который употребляется на
работы.
Я думал, судя по прежним слухам, что слово «чай» у моряков
есть только аллегория, под которою надо разуметь пунш, и ожидал, что когда офицеры соберутся к столу, то начнется авральная
работа за пуншем, загорится живой разговор, а с ним и носы, потом кончится дело объяснениями в дружбе, даже объятиями, — словом, исполнится вся программа оргии.
Те сначала не хотели трудиться, предпочитая
есть конину, белок, древесную кору, всякую дрянь, а поработавши год и
поевши ячменной похлебки с маслом, на другой год пришли
за работой сами.
После завтрака, состоявшего из горы мяса, картофеля и овощей, то
есть тяжелого обеда, все расходились: офицеры в адмиралтейство на фрегат к
работам, мы, не офицеры, или занимались дома, или шли
за покупками, гулять, кто в Портсмут, кто в Портси, кто в Саутси или в Госпорт — это названия четырех городов, связанных вместе и составляющих Портсмут.
Я старался составить себе идею о том, что это
за работа, глядя, что делают, но ничего не уразумел: делали все то же, что вчера, что, вероятно,
будут делать завтра: тянут снасти, поворачивают реи, подбирают паруса.
Встанешь утром, никуда не спеша, с полным равновесием в силах души, с отличным здоровьем, с свежей головой и аппетитом, выльешь на себя несколько ведер воды прямо из океана и гуляешь,
пьешь чай, потом сядешь
за работу.
Ему также все равно, где ни
быть: придут ли в прекрасный порт или станут на якорь у бесплодной скалы; гуляет ли он на берегу или смотрит на корабле
за работами — он или делает дело, тогда молчит и делает комическое лицо, или
поет и хохочет.
Призывает Строгонов Ермака и говорит: «Я вас теперь больше держать не стану, если вы так шалить
будете». А Ермак и говорит: «Я и сам не рад, да с народом моим не совладаешь — набаловались. Дай нам
работу». Строгонов и говорит: «Идите
за Урал воевать с Кучумом, завладейте его землею. Вас и царь наградит». И показал Ермаку царское письмо. Ермак обрадовался, собрал казаков и говорит...
«Вы меня срамите перед хозяином — всё без толку грабите. Если не бросите, он вас прогонит, а куда пойдете? На Волге царского войска много: нас переловят и
за прежние дела худо
будет. А если скучно вам, то вот вам
работа».
Как бы там ни
было, молодой человек не потерялся нисколько и добился-таки
работы, сперва уроками в двугривенный, а потом бегая по редакциям газет и доставляя статейки в десять строчек об уличных происшествиях,
за подписью «Очевидец».
Платили же крестьяне
работой за всё, что им нужно
было от конторы, самые дорогие цены.
Над толпой у двора старосты стоял говор, но как только Нехлюдов подошел, говор утих, и крестьяне, так же как и в Кузминском, все друг
за другом поснимали шапки. Крестьяне этой местности
были гораздо серее крестьян Кузминского; как девки и бабы носили пушки в ушах, так и мужики
были почти все в лаптях и самодельных рубахах и кафтанах. Некоторые
были босые, в одних рубахах, как пришли с
работы.
Из конторских книг и разговоров с приказчиком он узнал, что, как и
было прежде, две трети лучшей пахотной земли обрабатывались своими работниками усовершенствованными орудиями, остальная же треть земли обрабатывалась крестьянами наймом по пяти рублей
за десятину, т. е.
за пять рублей крестьянин обязывался три раза вспахать, три раза заскородить и засеять десятину, потом скосить, связать или сжать и свезти на гумно, т. е. совершить
работы, стоящие по вольному дешевому найму по меньшей мере десять рублей
за десятину.
Когда Нехлюдов вернулся вслед
за Катюшей в мужскую камеру, там все
были в волнении. Набатов, везде ходивший, со всеми входивший в сношения, всё наблюдавший, принес поразившее всех известие. Известие состояло в том, что он на стене нашел записку, написанную революционером Петлиным, приговоренным к каторжным
работам. Все полагали, что Петлин уже давно на Каре, и вдруг оказывалось, что он только недавно прошел по этому же пути один с уголовными.
Все люди на дворе, опешив
за работой, с разинутыми ртами глядели на Райского. Он сам почти испугался и смотрел на пустое место: перед ним на земле
были только одни рассыпанные зерна.
Он шел к бабушке и у ней в комнате, на кожаном канапе,
за решетчатым окном, находил еще какое-то колыханье жизни, там еще
была ему какая-нибудь
работа, ломать старый век.
Барыня обнаружила тут свою обычную предусмотрительность, чтобы не перепились ни кучера, ни повара, ни лакеи. Все они
были нужны: одни готовить завтрак, другие служить при столе, а третьи — отвезти парадным поездом молодых и всю свиту до переправы через реку. Перед тем тоже
было работы немало. Целую неделю возили приданое
за Волгу: гардероб, вещи, множество ценных предметов из старого дома — словом, целое имущество.
Этюды с этих лисичек и другие классные
работы можно
было встретить и на Сухаревке, и у продавцов «под воротами». Они попадали туда после просмотра их профессорами на отчетных закрытых выставках, так как их
было девать некуда, а на ученические выставки классные
работы не принимались, как бы хороши они ни
были.
За гроши продавали их ученики кому попало, а встречались иногда среди школьных этюдов вещи прекрасные.
С десяти утра садился
за работу — делать парики, вшивая по одному волосу: в день
был урок сделать в три пробора 30 полос.
Один раз заснул
за работой, прорвал пробор и жестоко
был выдран.
Нищенствуя, детям приходилось снимать зимой обувь и отдавать ее караульщику
за углом, а самим босиком метаться по снегу около выходов из трактиров и ресторанов. Приходилось добывать деньги всеми способами, чтобы дома, вернувшись без двугривенного, не
быть избитым. Мальчишки, кроме того, стояли «на стреме», когда взрослые воровали, и в то же время сами подучивались у взрослых «
работе».
После больших праздников, когда
пили и похмелялись неделями, садились
за работу почти голыми, сменив в трактире единственную рубашку на тряпку, чтобы только «стыд прикрыть».
— Жалости подобно! Оно хоть и по закону, да не по совести! Посадят человека в заключение, отнимут его от семьи, от детей малых, и вместо того, чтобы работать ему, да, может,
работой на ноги подняться, годами держат его зря
за решеткой. Сидел вот молодой человек — только что женился, а на другой день посадили. А дело-то с подвохом
было: усадил его богач-кредитор только для того, чтобы жену отбить. Запутал, запутал должника, а жену при себе содержать стал…
После обеда мальчики убирают посуду, вытирают каток, а портные садятся тотчас же
за работу. Посидев
за шитьем час, мастера, которым
есть что надеть, идут в трактир
пить чай и потом уже вместе с остальными
пьют второй, хозяйский чай часов в шесть вечера и через полчаса опять сидят
за работой до девяти.
Дерсу ужасно ругал китайцев
за то, что они, бросив лудеву, не позаботились завалить ямы землей. Через час мы подошли к знакомой нам Лудевой фанзе. Дерсу совсем оправился и хотел
было сам идти разрушить лудеву, но я посоветовал ему остаться и отдохнуть до завтра. После обеда я предложил всем китайцам стать на
работу и приказал казакам следить
за тем, чтобы все ямы
были уничтожены.
Вступление экспедиции в село Успенку для деревенской жизни
было целым событием. Ребятишки побросали свои игры и высыпали
за ворота: из окон выглядывали испуганные женские лица; крестьяне оставляли свои
работы и подолгу смотрели на проходивший мимо них отряд.
«На безрыбье и рак рыба». Во время голодухи можно покормиться и медвежьими объедками. Все дружно принялись
за работу, и через четверть часа у людей все карманы
были набиты рыбьими головами.
На следующий день решено
было сделать дневку. Надо
было посушить имущество, почистить седла и дать лошадям отдых. Стрелки с утра взялись
за работу. Каждый из них знал, у кого что неладно и что надо исправить.
Или он забыл, что если ныне он не
будет у такого-то, этот такой-то оскорбится; или он забыл, что у него к завтрашнему утру остается
работы часа на четыре, по крайней мере: что ж он, хочет не спать нынешнюю ночь? — ведь уж 10 часов, нечего ему балагурить, пора ему отправляться
за работу.
Моя мать часто сердилась, иногда бивала меня, но тогда, когда у нее, как она говорила, отнималась поясница от тасканья корчаг и чугунов, от мытья белья на нас пятерых и на пять человек семинаристов, и мытья полов, загрязненных нашими двадцатью ногами, не носившими калош, и ухода
за коровой; это — реальное раздражение нерв чрезмерною
работою без отдыха; и когда, при всем этом, «концы не сходились», как она говорила, то
есть нехватало денег на покупку сапог кому-нибудь из нас, братьев, или на башмаки сестрам, — тогда она бивала нас.
Это и
была последняя перемена в распределении прибыли, сделанная уже в половине третьего года, когда мастерская поняла, что получение прибыли — не вознаграждение
за искусство той или другой личности, а результат общего характера мастерской, — результат ее устройства, ее цели, а цель эта — всевозможная одинаковость пользы от
работы для всех, участвующих в
работе, каковы бы ни
были личные особенности; что от этого характера мастерской зависит все участие работающих в прибыли; а характер мастерской, ее дух, порядок составляется единодушием всех, а для единодушия одинаково важна всякая участница: молчаливое согласие самой застенчивой или наименее даровитой не менее полезно для сохранения развития порядка, полезного для всех, для успеха всего дела, чем деятельная хлопотливость самой бойкой или даровитой.
Через три — четыре месяца явилось несколько мастериц читать вслух;
было положено, что они
будут сменять Веру Павловну, читать по получасу, и что этот получас зачитывается им
за работу.