Неточные совпадения
«И полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь;
А то бы согнала со света
Меня покойница свекровь». —
«Да как же ты венчалась, няня?» —
«Так, видно, Бог велел. Мой Ваня
Моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать лет.
Недели две ходила сваха
К моей родне, и наконец
Благословил меня
отец.
Я горько плакала со страха,
Мне с плачем косу расплели
Да с пеньем в
церковь повели.
На старшую дочь Александру Степановну он не мог во всем положиться, да и был прав, потому что Александра Степановна скоро убежала с штабс-ротмистром, бог весть какого кавалерийского полка, и обвенчалась с ним где-то наскоро в деревенской
церкви, зная, что
отец не любит офицеров по странному предубеждению, будто бы все военные картежники и мотишки.
Впрочем, и трудно было, потому что представились сами собою такие интересные подробности, от которых никак нельзя было отказаться: даже названа была по имени деревня, где находилась та приходская
церковь, в которой положено было венчаться, именно деревня Трухмачевка, поп —
отец Сидор, за венчание — семьдесят пять рублей, и то не согласился бы, если бы он не припугнул его, обещаясь донести на него, что перевенчал лабазника Михайла на куме, что он уступил даже свою коляску и заготовил на всех станциях переменных лошадей.
Среди кладбища каменная
церковь, с зеленым куполом, в которую он раза два в год ходил с
отцом и с матерью к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно и которую он никогда не видал.
Дуня стояла в недоумении… «Чего же ты боишься? — сказал ей
отец, — ведь его высокоблагородие не волк и тебя не съест: прокатись-ка до
церкви».
— Надо.
Отцы жертвовали на
церкви, дети — на революцию. Прыжок — головоломный, но… что же, брат, делать? Жизнь верхней корочки несъедобного каравая, именуемого Россией, можно озаглавить так: «История головоломных прыжков русской интеллигенции». Ведь это только господа патентованные историки обязаны специальностью своей доказывать, что существуют некие преемственность, последовательность и другие ведьмы, а — какая у нас преемственность? Прыгай, коли не хочешь задохнуться.
Сказаны и написаны они за тысячу пятьсот лет до нас, в четвертом веке по рождестве Христове, замечательным мудрецом Лактанцием,
отцом христианской
церкви.
— Читал Кропоткина, Штирнера и других
отцов этой
церкви, — тихо и как бы нехотя ответил Иноков. — Но я — не теоретик, у меня нет доверия к словам. Помните — Томилин учил нас: познание — третий инстинкт? Это, пожалуй, верно в отношении к некоторым, вроде меня, кто воспринимает жизнь эмоционально.
Вскоре она заговорила со мной о фрегате, о нашем путешествии. Узнав, что мы были в Портсмуте, она живо спросила меня, не знаю ли я там в Southsea
церкви Св. Евстафия. «Как же, знаю, — отвечал я, хотя и не знал, про которую
церковь она говорит: их там не одна. — Прекрасная
церковь», — прибавил я. «Yes… oui, oui», — потом прибавила она. «Семь, — считал
отец Аввакум, довольный, что разговор переменился, — я уж кстати и «oui» сочту», — шептал он мне.
Отец Афанасий объявил только, что всякого, кто спознается с Басаврюком, станет считать за католика, врага Христовой
церкви и всего человеческого рода.
— Прощайте, братцы! — кричал в ответ кузнец. — Даст Бог, увидимся на том свете; а на этом уже не гулять нам вместе. Прощайте, не поминайте лихом! Скажите
отцу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по моей грешной душе. Свечей к иконам чудотворца и Божией Матери, грешен, не обмалевал за мирскими делами. Все добро, какое найдется в моей скрыне, на
церковь! Прощайте!
Но чуть лишь сочинитель этих основ осмеливается объявлять, что основы, которые предлагает он теперь и часть которых перечислил сейчас
отец Иосиф, суть основы незыблемые, стихийные и вековечные, то уже прямо идет против
церкви и святого, вековечного и незыблемого предназначения ее.
— Они стоят на любопытнейшей точке, — продолжал
отец библиотекарь, — по-видимому, совершенно отвергают в вопросе о церковно-общественном суде разделение
церкви от государства.
— То есть в двух словах, — упирая на каждое слово, проговорил опять
отец Паисий, — по иным теориям, слишком выяснившимся в наш девятнадцатый век,
церковь должна перерождаться в государство, так как бы из низшего в высший вид, чтобы затем в нем исчезнуть, уступив науке, духу времени и цивилизации.
— Совершенно обратно изволите понимать! — строго проговорил
отец Паисий, — не
церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! А, напротив, государство обращается в
церковь, восходит до
церкви и становится
церковью на всей земле, что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь великое предназначение православия на земле. От Востока звезда сия воссияет.
Отцы и учители
церкви перестали быть защитниками свободы совести, которыми были раньше.
— А вот и я готов, — подошел Алексей Петрович: — пойдемте в
церковь. — Алексей Петрович был весел, шутил; но когда начал венчанье, голос его несколько задрожал — а если начнется дело? Наташа, ступай к
отцу, муж не кормилец, а плохое житье от живого мужа на отцовских хлебах! впрочем, после нескольких слов он опять совершенно овладел собою.
Христианство сначала понимало, что с тем понятием о браке, которое оно развивало, с тем понятием о бессмертии души, которое оно проповедовало, второй брак — вообще нелепость; но, делая постоянно уступки миру,
церковь перехитрила и встретилась с неумолимой логикой жизни — с простым детским сердцем, практически восставшим против благочестивой нелепости считать подругу
отца — своей матерью.
Небольшое село из каких-нибудь двадцати или двадцати пяти дворов стояло в некотором расстоянии от довольно большого господского дома. С одной стороны был расчищенный и обнесенный решеткой полукруглый луг, с другой — вид на запруженную речку для предполагаемой лет за пятнадцать тому назад мельницы и на покосившуюся, ветхую деревянную
церковь, которую ежегодно собирались поправить, тоже лет пятнадцать, Сенатор и мой
отец, владевшие этим имением сообща.
Мы беседовали в его маленькой комнатке около
церкви, был яркий солнечный день, и
отец Алексей был в белом.
От Православной
церкви по-настоящему мог говорить лишь
отец С. Булгаков.
Мне очень не нравилось, как говорил на наших собраниях с
отцом Лабертоньером доминиканец
отец Жиле, изображавший из себя князя
церкви.
Наиболее боевыми были мои собственные статьи, и они иногда производили впечатление скандала, например, статьи против Карловацкого епископата, против разрыва с Московской
церковью, против осуждения митрополитом Сергием учения о Софии
отца С. Булгакова, против Богословского института в связи с историей с Г. П. Федотовым.
Через
отца Алексея я чувствовал связь с Православной
церковью, которая у меня никогда не порывалась вполне, несмотря на мою острую критику и мое ожидание совершенно новой эпохи в христианстве.
Гаев. Помню, когда мне было шесть лет, в Троицын день я сидел на этом окне и смотрел, как мой
отец шел в
церковь…
— Михайло в
церковь погнал на лошади за
отцом, — шептал дядя Яков, — а я на извозчика навалил его да скорее сюда уж… Хорошо, что не сам я под комель-то встал, а то бы вот…
Ему нужен учитель — такой учитель, чтобы всем превосходил его: и умом, и знанием, и кротостью, и любовью, и притом был бы святой жизни, радовался бы радостям учеников, горевал бы о горе их, болел бы сердцем обо всякой их беде, готов бы был положить душу за последнюю овцу стада, был бы немощен с немощными, не помышлял бы о стяжаниях, а напротив, сам бы делился своим добром, как делились им
отцы первенствующей
церкви…
— По старообрядству, стало быть,
церкви нашей за свято не почитаете? — продолжал расспросы
отец Прохор.
— А ежели по молитвам
отца нашего Амвросия, имеющего дерзновение обращаться с ходатайством к
Отцу Небесному, когда-нибудь, рано ли, поздно ли, войдете вы в ограду святой
церкви, на что имею полную надежду, соорудите тогда хоть придел во имя его, а ежели достанет средств, то и новый храм.
Парнишка не унимался, хоть и
отец его с матерью утешали и приказывали не реветь, а в
церковь идти да за великую благодать Богу помолиться. Насильно увели мальчугана с погоста.
Дуня молчала, об
отце Прохоре она думала: «Разве мне, чуждой его
церкви, не сделал он величайшего благодеяния? Разве не подвергался он преследованиям? Разве ему самому не угрожали за это и лишение места, и лишение скудных достатков?»
— Господь гордым противится, смиренным же дает благодать, — стоя в сторонке, назидательно говорил
отец протопоп окружавшим его дьякону, церковному старосте и другим. — Наказующий перст Божий того ради коснулся сего прегордого, что, ревнуя богомерзкому расколу, всю свою жизнь чуждался святой
церкви. Притом же, хотя и раскольник, однако ж все-таки должен был принимать в дом духовных лиц со святынею. А наш причт от него медного гроша никогда не видывал.
Долго говорил игумен. Затем повел он гостя в
церковь, где отправлено было молебное пение. Служил сам
отец Тарасий, иноки пели тихо и стройно единоверческим напевом. Приезжий из Петербурга в подробности осмотрел
церковь, хвалил ее чистоту и убранство, особенно святые иконы.
— Церковь-то от них далеконько, Василий Петрович, — сказала Марья Ивановна. — А зимой ину пору в лесу-то из сугробов и не выберешься. А не случалось ли вам когда-нибудь говорить про Сергеюшку с нашим батюшкой, с
отцом Никифором? Знаете ли, что Сергеюшка-то не меньше четырех раз в году у него исповедуется да приобщается… Вот какой он колдун! Вот как бегает от святой
церкви. И не один Сергеюшка, а и все, что в лесу у меня живут — и мужчины, и женщины, — точно так же. Усердны они к
церкви, очень усердны.
«А особенно утешили вы меня тем, — писал
отец Прохор, — что свадьбу желаете справить в единоверческой
церкви и потом остаться в оной навсегда, а зловредный раскол всесовершенно откинуть и, оградясь истинною верой, до смертного часа пребывать отчужденною от душепагубного раскола.
Не послушалась тогда мать Августа уговоров на соборе прочих игумений, не свезла в Москву эту икону, с которой связано давнишнее предание, что скиты керженские и чернораменские останутся неприкосновенными до тех только пор, покамест она не будет поставлена в великороссийской
церкви, — а вот она теперь у
отца Тарасия.
Отец ее, Марий (попросту Марей) Семеныч Скорбященский, до конца жизни был настоятелем словущенской
церкви и слыл опытным и гостеприимным хозяином.
Один
отец остается равнодушен к общей кутерьме и ходит исправно в
церковь ко всем службам.
Пробывши в безвестной отлучке три года, он воротился домой. Предсказание
отца сбылось: беглец принес в пользу
церкви около трехсот рублей. Это всех обрадовало и даже отчасти примирило с ним матушку. Все равно не минешь новый колокол покупать, и, если недостанет церковных денег, придется своих собственных добавлять, так вот Сатиров-то сбор и пригодится…
Отец вылезает у подъезда из возка, крестится на
церковь и спрашивает, были ли службы на первой неделе. Матушка тоже крестится и произносит...
Сверх ожидания,
отец принял это решение без особенных возражений. Его соблазняло, что при заболотской
церкви состоят три попа и два дьякона, что там каждый день служат обедню, а в праздничные дни даже две, раннюю и позднюю, из которых последнюю — соборне.
Ради говельщиков-крестьян (господа и вся дворня говели на страстной неделе, а
отец с тетками, сверх того, на первой и на четвертой), в
церкви каждый день совершались службы, а это, в свою очередь, тоже напоминало ежели не о покаянии, то о сдержанности.
Я помню, что нередко, во время чтения Евангелия,
отец через всю
церковь поправлял его ошибки.
— А может, и пользу для нашей
церкви принесет, — отозвался
отец.
Бегать он начал с двадцати лет. Первый побег произвел общее изумление. Его уж оставили в покое: живи, как хочешь, — казалось, чего еще нужно! И вот, однако ж, он этим не удовольствовался, скрылся совсем. Впрочем, он сам объяснил загадку, прислав с дороги к
отцу письмо, в котором уведомлял, что бежал с тем, чтобы послужить
церкви Милостивого Спаса, что в Малиновце.
Бывало, долго нет от Сушилы доносов, внушают ему отечески: «Надо тебе,
отец Родион, доносить почаще, ведь начальству известно, что раскольников в твоем приходе достаточно; не станешь доносить, в потворстве и небрежении ко святой
церкви заподозрят, не успеешь оглянуться, как раз под суд угодишь».
Иной раз сено-то, бывало, раскидают, а набежит тучка,
отец Родион тотча́с в
церковь его.
— Ну, как знаете… А нехорошо, нехорошо, — вдруг приняв на себя строгий вид, заговорил
отец Харисаменов. — Без
церкви спастися невозможно. Потому сказано: «Аще все достояние свое нищим расточишь, аще весь живот свой в посте и молитве пребудешь,
церкви же чуждатися будешь — никако душу свою пользуешь».
— Да, ведь послезавтра восьмое число: явление Казанския чудотворныя иконы… Праздник у них в Шарпане-то, кормы народу, — злобно говорил
отец Родион. — Ох, куда сколь много вреда святей
церкви теми кормами они чинят… И как это им дозволяется!.. Сколько этими кормами от
церкви людей отлучили… Зловредные, изо всех скитниц самые зловредные эти шарпанские!.. И как это вы отлично хорошо устроили, — переменил свою речь Сушило.
— Ох, уж, право, какие вы! — с глубоким вздохом молвил
отец Родион. — И не рад, что связался! Только уж как хотите, а одной четвертной будет маловато… А будет с невестой какая молодица, голову-то бы ей в
церкви расчесать да повойник вздеть?