Неточные совпадения
Скажи: которая Татьяна?» —
«Да та, которая грустна
И молчалива, как Светлана,
Вошла и села у окна». —
«Неужто ты влюблен в меньшую?» —
«А
что?» — «Я выбрал бы другую,
Когда б я был, как ты, поэт.
В чертах у Ольги жизни нет,
Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне:
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне».
Владимир сухо
отвечалИ после во весь путь молчал.
— Нет, не повалю, —
отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, — и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь не те люди; вот хоть и моя жизнь,
что за жизнь? так как-то себе…
На
что Чичиков
отвечал всякий раз: «Покорнейше благодарю, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда».
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно в бумаги, не
отвечая ничего. Видно было вдруг,
что это был уже человек благоразумных лет, не то
что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.
— Как честный человек говорю,
что выпил, —
отвечал Ноздрев.
Нет нужды,
что иные напрасно попадут: да ведь им же оправдаться легко, им нужно
отвечать на бумаги, им нужно о<т>купиться…
Если его спросить прямо о чем-нибудь, он никогда не вспомнит, не приберет всего в голову и даже просто
ответит,
что не знает, а если спросить о
чем другом, тут-то он и приплетет его, и расскажет с такими подробностями, которых и знать не захочешь.
Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На
что супруга
отвечала: «Гм!» — и толкнула его ногою.
Председатель
отвечал,
что это вздор, и потом вдруг побледнел сам, задав себе вопрос, а
что, если души, купленные Чичиковым, в самом деле мертвые? а он допустил совершить на них крепость да еще сам сыграл роль поверенного Плюшкина, и дойдет это до сведения генерал-губернатора,
что тогда?
Герой наш
отвечал всем и каждому и чувствовал какую-то ловкость необыкновенную: раскланивался направо и налево, по обыкновению своему несколько набок, но совершенно свободно, так
что очаровал всех.
На вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли,
что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, Ноздрев
отвечал,
что помогал и
что если бы не он, то не вышло бы ничего, — тут он и спохватился было, видя,
что солгал вовсе напрасно и мог таким образом накликать на себя беду, но языка никак уже не мог придержать.
— Поверьте мне, это малодушие, —
отвечал очень покойно и добродушно философ-юрист. — Старайтесь только, чтобы производство дела было все основано на бумагах, чтобы на словах ничего не было. И как только увидите,
что дело идет к развязке и удобно к решению, старайтесь — не то чтобы оправдывать и защищать себя, — нет, просто спутать новыми вводными и так посторонними статьями.
На
что Петрушка ничего не
отвечал и старался тут же заняться каким-нибудь делом; или подходил с щеткой к висевшему барскому фраку, или просто прибирал что-нибудь.
На вопрос, не делатель ли он фальшивых бумажек, он
отвечал,
что делатель, и при этом случае рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова: как, узнавши,
что в его доме находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, опечатали дом его и приставили караул, на каждую дверь по два солдата, и как Чичиков переменил их все в одну ночь, так
что на другой день, когда сняли печати, увидели,
что все были ассигнации настоящие.
— Помилуйте,
что ж за приятный разговор?.. Ничтожный человек, и больше ничего, —
отвечал Чичиков.
Манилов
отвечал,
что за Павла Ивановича всегда готов он ручаться, как за самого себя,
что он бы пожертвовал всем своим имением, чтобы иметь сотую долю качеств Павла Ивановича, и отозвался о нем вообще в самых лестных выражениях, присовокупив несколько мыслей насчет дружбы уже с зажмуренными глазами.
Он вежливо поклонился Чичикову, на
что последний
ответил тем же.
— Мошенник, —
отвечал Собакевич. — Такой скряга, какого вообразить трудно. В тюрьме колодники лучше живут,
чем он: всех людей переморил голодом.
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится не к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает,
что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец не знает,
отвечать ли ему на то дело, о котором ничего не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.
— Как
что? — равнодушно
отвечал Платонов.
Он
отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил,
что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и
что он сам продал ему, потому
что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев
отвечал,
что шпион,
что еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и
что за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так
что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
Все,
что ни было, обратилось к нему навстречу, кто с картами в руках, кто на самом интересном пункте разговора произнесши: «а нижний земский суд
отвечает на это…», но
что такое
отвечает земский суд, уж это он бросил в сторону и спешил с приветствием к нашему герою.
Здесь Чичиков закусил губу и не нашелся,
что отвечать. Он стал было говорить про какие-то обстоятельства фамильные и семейственные, но Собакевич
отвечал просто...
Так проводили жизнь два обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули в конце нашей поэмы, выглянули для того, чтобы
отвечать скромно на обвиненье со стороны некоторых горячих патриотов, до времени покойно занимающихся какой-нибудь философией или приращениями на счет сумм нежно любимого ими отечества, думающих не о том, чтобы не делать дурного, а о том, чтобы только не говорили,
что они делают дурное.
Родятся ли уже сами собою такие характеры или создаются потом, как
отвечать на это. Я думаю,
что лучше вместо ответа рассказать историю детства и воспитания Андрея Ивановича.
«Да
чего вы так горячитесь? —
отвечают ему, — оно так и выйдет, писарям и достанется по четвертаку, а остальное пойдет к начальству».
На такое рассуждение барин совершенно не нашелся,
что отвечать.
«Позволено ли нам, бедным жителям земли, быть так дерзкими, чтобы спросить вас, о
чем мечтаете?» — «Где находятся те счастливые места, в которых порхает мысль ваша?» — «Можно ли знать имя той, которая погрузила вас в эту сладкую долину задумчивости?» Но он
отвечал на все решительным невниманием, и приятные фразы канули, как в воду.
Чичиков, услышавши,
что дело уже дошло до именин сердца, несколько даже смутился и
отвечал скромно,
что ни громкого имени не имеет, ни даже ранга заметного.
Собакевич
отвечал,
что Чичиков, по его мнению, человек хороший, а
что крестьян он ему продал на выбор и народ во всех отношениях живой; но
что он не ручается за то,
что случится вперед,
что если они попримрут во время трудностей переселения в дороге, то не его вина, и в том властен Бог, а горячек и разных смертоносных болезней есть на свете немало, и бывают примеры,
что вымирают-де целые деревни.
Если же между ими и происходило какое-нибудь то,
что называют другое-третье, то оно происходило втайне, так
что не было подаваемо никакого вида,
что происходило; сохранялось все достоинство, и самый муж так был приготовлен,
что если и видел другое-третье или слышал о нем, то
отвечал коротко и благоразумно пословицею: «Кому какое дело,
что кума с кумом сидела».
— А я, признаюсь, как только вы открыли рот, я уже смекнула, в
чем дело, —
отвечала дама приятная во всех отношениях.
Юрисконсульт
отвечал на это изображеньем неверности всего земного и дал тоже искусно заметить,
что журавль в небе ничего не значит, а нужно синицу в руку.
— Как милости вашей будет завгодно, —
отвечал на все согласный Селифан, — коли высечь, то и высечь; я ничуть не прочь от того. Почему ж не посечь, коли за дело, на то воля господская. Оно нужно посечь, потому
что мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то и посеки; почему ж не посечь?
Он
отвечал,
что уже имел счастие нечаянным образом познакомиться; попробовал еще кое-что прибавить, но кое-что совсем не вышло.
«Вишь ты, — сказал один другому, — вон какое колесо!
что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» — «Доедет», —
отвечал другой.
„Так точно, —
отвечаешь ты бойко, — я не давал ему, потому
что пришел домой поздно, а отдал на подержание Антипу Прохорову, звонарю“.
Все
отвечали,
что никак не знают, кто таков капитан Копейкин.
— Нет, я спросил не для каких-либо, а потому только,
что интересуюсь познанием всякого рода мест, —
отвечал на это Чичиков.
— Потому
что мы надоели Павлу Ивановичу, —
отвечала Манилова.
— Куда ж еще вы их хотели пристроить? Да, впрочем, ведь кости и могилы — все вам остается, перевод только на бумаге. Ну, так
что же? Как же?
отвечайте, по крайней мере.
Покамест ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему все это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор — о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь, и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин; на
что половой, по обыкновению,
отвечал: «О, большой, сударь, мошенник».
— Нет, брат, ты не ругай меня фетюком, —
отвечал зять, — я ей жизнью обязан. Такая, право, добрая, милая, такие ласки оказывает… до слез разбирает; спросит,
что видел на ярмарке, нужно всё рассказать, такая, право, милая.
Цитует немедленно тех и других древних писателей и чуть только видит какой-нибудь намек или просто показалось ему намеком, уж он получает рысь и бодрится, разговаривает с древними писателями запросто, задает им запросы и сам даже
отвечает на них, позабывая вовсе о том,
что начал робким предположением; ему уже кажется,
что он это видит,
что это ясно, — и рассуждение заключено словами: «так это вот как было, так вот какой народ нужно разуметь, так вот с какой точки нужно смотреть на предмет!» Потом во всеуслышанье с кафедры, — и новооткрытая истина пошла гулять по свету, набирая себе последователей и поклонников.
На
что Чичиков с весьма вежливым наклонением головы и искренним пожатием руки
отвечал,
что он не только с большою охотою готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг.
Но потом, вспомнивши,
что он не один, притихнул вдруг, постарался кое-как замять неумеренный порыв восторгновенья, и когда Платонов, принявши кое-какие из этих звуков за обращенную к нему речь, спросил у него: «
Чего?» — он
отвечал: «Ничего».
—
Что, барин? —
отвечал Селифан.
Но прокурор, и Чичиков, и сам губернатор пришли в такое замешательство,
что не нашлись совершенно,
что отвечать, а между тем Ноздрев, нимало не обращая внимания, нес полутрезвую речь...
Коробочка
отвечает очень резонно, говорит: «Я не могу продать, потому
что они мертвые».
Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а тот, хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко и
ответил ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот как: «Нет, врешь, я статский советник, а не попович, а вот ты так попович!» И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «Да вот, мол,
что!» Хотя он отбрил таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название, и хотя выражение «вот, мол,
что!» могло быть сильно, но, недовольный сим, он послал еще на него тайный донос.