Неточные совпадения
С большим трудом и с помощью дядиных протекций,
проведя два месяца в каллиграфических уроках, достал он наконец место списывателя
бумаг в каком-то департаменте.
Хозяйка вышла, с тем чтобы привести в исполненье мысль насчет загнутия пирога и, вероятно, пополнить ее другими произведениями домашней пекарни и стряпни; а Чичиков вышел в гостиную, где
провел ночь, с тем чтобы вынуть нужные
бумаги из своей шкатулки.
В иной день какой-нибудь, не известный никому почти в дому, поселялся в самой гостиной с
бумагами и
заводил там кабинет, и это не смущало, не беспокоило никого в доме, как бы было житейское дело.
— Они и как подписывались, так едва пером
водили, — заметил письмоводитель, усаживаясь на свое место и принимаясь опять за
бумаги.
«Не буду вскрывать», — решил он и несколько отвратительных секунд не
отводил глаз от синего четвероугольника
бумаги, зная, что Гогин тоже смотрит на него, — ждет.
Когда Самгин восхищался развитием текстильной промышленности, Иноков указывал, что деревня одевается все хуже и по качеству и по краскам материи, что хлопок
возят из Средней Азии в Москву, чтоб, переработав его в товар, отправить обратно в Среднюю Азию. Указывал, что, несмотря на обилие лесов на Руси,
бумагу миллионами пудов покупают в Финляндии.
Ульяна Андреевна
отвела Райского к окну, пока муж ее собирал и прятал по ящикам разбросанные по столу
бумаги и ставил на полки книги.
Весь день и вчера всю ночь писали
бумаги в Петербург; не до посетителей было, между тем они приезжали опять предложить нам стать на внутренний рейд. Им сказано, что хотим стать дальше, нежели они указали. Они поехали предупредить губернатора и завтра хотели быть с ответом. О береге все еще ни слова: выжидают, не уйдем ли. Вероятно, губернатору велено не
отводить места, пока в Едо не прочтут письма из России и не узнают, в чем дело, в надежде, что, может быть, и на берег выходить не понадобится.
Попадался ли ему клочок
бумаги, он тотчас выпрашивал у Агафьи-ключницы ножницы, тщательно выкраивал из бумажки правильный четвероугольник,
проводил кругом каемочку и принимался за работу: нарисует глаз с огромным зрачком, или греческий нос, или дом с трубой и дымом в виде винта, собаку «en face», похожую на скамью, деревцо с двумя голубками и подпишет: «рисовал Андрей Беловзоров, такого-то числа, такого-то года, село Малые Брыки».
Право, было бы жаль, если бы его стройного стана никогда не стягивал военный мундир и если бы он, вместо того чтоб рисоваться на коне,
провел свою молодость, согнувшись над канцелярскими
бумагами.
— Поздравляю, господин исправник. Ай да
бумага! по этим приметам не мудрено будет вам отыскать Дубровского. Да кто ж не среднего роста, у кого не русые волосы, не прямой нос да не карие глаза! Бьюсь об заклад, три часа сряду будешь говорить с самим Дубровским, а не догадаешься, с кем бог тебя
свел. Нечего сказать, умные головушки приказные!
Я часы целые
проводил в его комнате, докучал ему, притеснял его, шалил — он все выносил с добродушной улыбкой, вырезывал мне всякие чудеса из картонной
бумаги, точил разные безделицы из дерева (зато ведь как же я его и любил).
Человек зажигал свечку и
провожал этой оружейной палатой, замечая всякий раз, что плаща снимать не надобно, что в залах очень холодно; густые слои пыли покрывали рогатые и курьезные вещи, отражавшиеся и двигавшиеся вместе со свечой в вычурных зеркалах; солома, остававшаяся от укладки, спокойно лежала там-сям вместе с стриженой
бумагой и бечевками.
От государя Полежаева
свели к Дибичу, который жил тут же, во дворце. Дибич спал, его разбудили, он вышел, зевая, и, прочитав
бумагу, спросил флигель-адъютанта...
— Это еще что! каклеты в папильотках выдумали! — прибавляет полковник, — возьмут, в
бумагу каклетку завернут, да вместе с соусом и жарят. Мне, признаться, Сенька-повар вызывался сделать, да я только рукой махнул. Думаю: что уж на старости лет новые моды
заводить! А впрочем, коли угодно, завтра велю изготовить.
Вот за шампанским кончает обед шумная компания… Вскакивает, жестикулирует, убеждает кого-то франт в смокинге, с брюшком. Набеленная, с накрашенными губами дама курит папиросу и пускает дым в лицо и подливает вино в стакан человеку во френче. Ему, видимо, неловко в этой компании, но он в центре внимания. К нему относятся убеждающие жесты жирного франта. С другой стороны около него трется юркий человек и показывает какие-то
бумаги. Обхаживаемый
отводит рукой и не глядит, а тот все лезет, лезет…
Когда он подходил к рисующему ученику и,
водя большим пальцем над
бумагой, говорил: «Ага!
Когда он начертил им на
бумаге остров, отделенный от материка, то один из них взял у него карандаш и,
проведя через пролив черту, пояснил, что через этот перешеек гилякам приходится иногда перетаскивать свои лодки и что на нем даже растет трава, — так понял Лаперуз.
Разговор завязывался. Петр Васильич усаживался куда-нибудь на перемывку, закуривал «цигарку», свернутую из
бумаги, и
заводил неторопливые речи. Рабочие — народ опытный и понимали, какую лошадь ищет кривой мужик.
Знакомый человек, хлеб-соль
водили, — ну, я ему и говорю: «Сидор Карпыч, теперь ты будешь
бумаги в правление носить», а он мне: «Не хочу!» Я его посадил на три дня в темную, а он свое: «Не хочу!» Что же было мне с ним делать?
Они прибежали в контору. Через темный коридор Вася
провел свою приятельницу к лестнице наверх, где помещался заводский архив. Нюрочка здесь никогда не бывала и остановилась в нерешительности, но Вася уже тащил ее за руку по лестнице вверх. Дети прошли какой-то темный коридор, где стояла поломанная мебель, и очутились, наконец, в большой низкой комнате, уставленной по стенам шкафами с связками
бумаг. Все здесь было покрыто толстым слоем пыли, как и следует быть настоящему архиву.
Тамара протянула священнику две
бумаги, присланные ей накануне Рязановым, и сверх них три кредитных билета по десять рублей. — Я вас попрошу, батюшка, все как следует, по-христиански. Она была прекрасный человек и очень много страдала. И уж будьте так добры, вы и на кладбище ее
проводите и там еще панихидку…
Отец вообще мало был с нами; он
проводил время или с Прасковьей Ивановной и ее гостями, всегда играя с ней в карты, или призывал к себе Михайлушку, который был одним из лучших учеников нашего Пантелея Григорьича, и читал с ним какие-то
бумаги.
Стряпчий взял у него
бумагу и ушел. Вихров остальной день
провел в тоске, проклиная и свою службу, и свою жизнь, и самого себя. Часов в одиннадцать у него в передней послышался шум шагов и бряцанье сабель и шпор, — это пришли к нему жандармы и полицейские солдаты; хорошо, что Ивана не было, а то бы он умер со страху, но и Груша тоже испугалась. Войдя к барину с встревоженным лицом, она сказала...
Вот он сидит в вольтеровских креслах. Перед ним лист
бумаги, на котором набросано несколько стихов. Он то наклонится над листом и сделает какую-нибудь поправку или прибавит два-три стиха, то опрокинется на спинку кресел и задумается. На губах блуждает улыбка; видно, что он только лишь
отвел их от полной чаши счастия. Глаза у него закроются томно, как у дремлющего кота, или вдруг сверкнут огнем внутреннего волнения.
Но зато ему поручают, например,
завезти мимоездом поклон от такой-то к такому-то, и он непременно
завезет и тут же кстати позавтракает, — уведомить такого-то, что известная-де
бумага получена, а какая именно, этого ему не говорят, — передать туда-то кадочку с медом или горсточку семян, с наказом не разлить и не рассыпать, — напомнить, когда кто именинник.
—
Отвези ей эту
бумагу, скажи, что вчера только, и то насилу, выдали из палаты; объясни ей хорошенько дело: ведь ты слышал, как мы с чиновником говорили?
В диванной, куда нас
провел Фока и где он постлал нам постель, казалось, все — зеркало, ширмы, старый деревянный образ, каждая неровность стены, оклеенной белой
бумагой, — все говорило про страдания, про смерть, про то, чего уже больше никогда не будет.
Разочаровавшись в этом, я сейчас же, под заглавием «первая лекция», написанным в красиво переплетенной тетрадке, которую я принес с собою, нарисовал восемнадцать профилей, которые соединялись в кружок в виде цветка, и только изредка
водил рукой по
бумаге, для того чтобы профессор (который, я был уверен, очень занимается мною) думал, что я записываю.
Кроме того, что,
проведя пером вдоль лексикона и потом отодвинув его, оказалось, что вместо черты я сделал по
бумаге продолговатую лужу чернил, — лексикон не хватал на всю
бумагу, и черта загнулась по его мягкому углу.
Между тем произошло у нас приключение, меня удивившее, а Степана Трофимовича потрясшее. Утром в восемь часов прибежала от него ко мне Настасья, с известием, что барина «описали». Я сначала ничего не мог понять: добился только, что «описали» чиновники, пришли и взяли
бумаги, а солдат завязал в узел и «
отвез в тачке». Известие было дикое. Я тотчас же поспешал к Степану Трофимовичу.
Валерьян был принят в число братьев, но этим и ограничились все его масонские подвиги: обряд посвящения до того показался ему глуп и смешон, что он на другой же день стал рассказывать в разных обществах, как с него снимали не один, а оба сапога, как распарывали брюки, надевали ему на глаза совершенно темные очки,
водили его через камни и ямины, пугая, что это горы и пропасти, приставляли к груди его циркуль и шпагу, как потом ввели в самую ложу, где будто бы ему (тут уж Ченцов начинал от себя прибавлять), для испытания его покорности, посыпали голову пеплом, плевали даже на голову, заставляли его кланяться в ноги великому мастеру, который при этом, в доказательство своего сверхъестественного могущества, глотал зажженную
бумагу.
— Да чего написал? Стал пером
водить, водил-водил по бумаге-то, он и бросил. Ну, плюх с десяток накидал, разумеется, да с тем и пустил, тоже в острог, значит.
—
Отвести их в острог, говорит, я с ними потом; ну, а ты оставайся, — это мне то есть говорит. — Пошел сюда, садись! — Смотрю: стол,
бумага, перо. Думаю: «Чего ж он это ладит делать?» — Садись, говорит, на стул, бери перо, пиши! — а сам схватил меня за ухо, да и тянет. Я смотрю на него, как черт на попа: «Не умею, говорю, ваше высокоблагородие». — Пиши!
— Вот тебе циркуль! Смеряй все линии, нанеси концы их на
бумагу точками, потом
проведи по линейке карандашом от точки до точки. Сначала вдоль — это будут горизонтальные, потом поперек — это вертикальные. Валяй!
Берсенев отправился восвояси, очень довольный успехом своего предложения. Инсаров
проводил его до двери с любезною, в России мало употребительною вежливостью и, оставшись один, бережно снял сюртук и занялся раскладыванием своих
бумаг.
— Excusez ma femme.] но все это пока в сторону, а теперь к делу:
бумага у меня для вас уже заготовлена; что вам там таскаться в канцелярию? только выставить полк, в какой вы хотите, — заключил он, вытаскивая из-за лацкана сложенный лист
бумаги, и тотчас же вписал там в пробеле имя какого-то гусарского полка, дал мне подписать и, взяв ее обратно, сказал мне, что я совершенно свободен и должен только завтра же обратиться к такому-то портному, состроить себе юнкерскую форму, а послезавтра опять явиться сюда к генералу, который сам
отвезет меня и отрекомендует моему полковому командиру.
Дверь мне отпер старый-престарый, с облезлыми рыжими волосами и такими же усами отставной солдат, сторож Григорьич, который, увидя меня в бурке, черкеске и папахе, вытянулся по-военному и
провел в кабинет, где Далматов — он жил в это время один — пил чай и разбирался в
бумагах.
Большинство молодых офицеров отвернулось. Майор
отвел в сторону красавца-бакенбардиста Павлова, командира первой роты, и стал ему показывать какую-то
бумагу. Оба внимательно смотрели ее, а я, случайно взглянув, заметил, что майор держал ее вверх ногами.
Потугин ездил к нему на дачу, с
бумагами и
проводил там целые дни.
Соня. Да, да, работать. Как только
проводим наших, сядем работать… (Нервно перебирает на столе
бумаги.) У нас все запущено.
Он с треском уселся на стул, раскрыл книгу, низко наклонился над ней и,
водя пальцем по жёлтой от старости толстой
бумаге, глухо, вздрагивающим голосом прочитал...
Курослепов. Вот еще, нужно очень бумагу-то марать. Вели
свести его в арестантскую, заместо Васьки отдадим в солдаты, и шабаш.
Устав смотреть на него, Фома стал медленно
водить глазами по комнате. На большие гвозди, вбитые в ее стены, были воткнуты пучки газет, отчего казалось, что стены покрыты опухолями. Потолок был оклеен когда-то белой
бумагой; она вздулась пузырями, полопалась, отстала и висела грязными клочьями; на полу валялось платье, сапоги, книги, рваная
бумага… Вся комната производила такое впечатление, точно ее ошпарили кипятком.
Иванов (с горечью). Господа, опять в моем кабинете кабак
завели!.. Тысячу раз просил я всех и каждого не делать этого… (Подходит к столу.) Ну, вот,
бумагу водкой облили… крошки… огурцы… Ведь противно!
На полу беседки под навесом лежало что-то прикрытое рогожей. И еще что-то, тоже прикрытое, лежало на листе синей сахарной
бумаги, на скамейке, на которой в летние дни садилась публика, ожидавшая поезда. Однажды я видел здесь Урмановых. Они сидели рядом. Оба были веселы и красивы. Он, сняв шляпу,
проводил рукой по своим непокорным волосам, она что-то оживленно говорила ему.
Всю светлую неделю
провел я невесело: мать была нездорова и печальна, отец молчалив; он постоянно сидел за
бумагами по тяжебному делу с Богдановыми о каком-то наследстве, — это дело он выиграл впоследствии.
— А это? — спросила Ида тем же тоном и
водя пальцем по чуть заметным желтоватым пятнам на
бумаге.
— То-то вот оно и есть, — повторил Иван Иваныч. — А разве то, что мы живем в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные
бумаги, играем в винт, — разве это не футляр? А то, что мы
проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор — разве это не футляр? Вот если желаете, то я расскажу вам одну очень поучительную историю.
Очнувшись после такого мгновения, он замечал, что машинально и бессознательно
водит пером по
бумаге.