Неточные совпадения
И, уехав домой, ни минуты не медля, чтобы не замешивать никого и все концы
в воду, сам нарядился жандармом,
оказался в усах и бакенбардах — сам черт бы не узнал. Явился
в доме, где был Чичиков, и, схвативши первую бабу, какая попалась, сдал ее двум чиновным молодцам, докам тоже, а сам прямо явился,
в усах и с ружьем, как следует, к часовым...
Все те, которые прекратили давно уже всякие знакомства и знались только, как выражаются, с помещиками Завалишиным да Полежаевым (знаменитые термины, произведенные от глаголов «полежать» и «завалиться», которые
в большом ходу у нас на Руси, все равно как фраза: заехать к Сопикову и Храповицкому, означающая всякие мертвецкие сны на боку, на спине и во всех иных положениях, с захрапами, носовыми свистами и прочими принадлежностями); все те, которых нельзя было выманить из
дому даже зазывом на расхлебку пятисотрублевой ухи с двухаршинными стерлядями и всякими тающими во рту кулебяками; словом,
оказалось, что город и люден, и велик, и населен как следует.
Раскольникову давно уже хотелось уйти; помочь же ему он и сам думал. Мармеладов
оказался гораздо слабее ногами, чем
в речах, и крепко оперся на молодого человека. Идти было шагов двести — триста. Смущение и страх все более и более овладевали пьяницей по мере приближения к
дому.
Гордость его страдала, и он мрачно обращался с женой. Когда же, однако, случалось, что Илья Ильич спрашивал какую-нибудь вещь, а вещи не
оказывалось или она
оказывалась разбитою, и вообще, когда случался беспорядок
в доме и над головой Захара собиралась гроза, сопровождаемая «жалкими словами», Захар мигал Анисье, кивал головой на кабинет барина и, указывая туда большим пальцем, повелительным шепотом говорил: «Поди ты к барину: что ему там нужно?»
Когда брат Натальи Савишны явился для получения наследства и всего имущества покойной
оказалось на двадцать пять рублей ассигнациями, он не хотел верить этому и говорил, что не может быть, чтобы старуха, которая шестьдесят лет жила
в богатом
доме, все на руках имела, весь свой век жила скупо и над всякой тряпкой тряслась, чтобы она ничего не оставила. Но это действительно было так.
Он построил
дом, службы и ферму, разбил сад, выкопал пруд и два колодца; но молодые деревца плохо принимались,
в пруде воды набралось очень мало, и колодцы
оказались солонковатого вкуса.
Когда герои были уничтожены, они — как это всегда бывает —
оказались виновными
в том, что, возбудив надежды, не могли осуществить их. Люди, которые издали благосклонно следили за неравной борьбой, были угнетены поражением более тяжко, чем друзья борцов, оставшиеся
в живых. Многие немедля и благоразумно закрыли двери
домов своих пред осколками группы героев, которые еще вчера вызывали восхищение, но сегодня могли только скомпрометировать.
Пообедав, он ушел
в свою комнату, лег, взял книжку стихов Брюсова, поэта, которого он вслух порицал за его антисоциальность, но втайне любовался холодной остротой его стиха. Почитал, подремал, затем пошел посмотреть, что делает Варвара;
оказалось, что она вышла из
дома.
— Собирались
в доме ювелира Марковича, у его сына, Льва, — сам Маркович — за границей. Гасили огонь и
в темноте читали… бесстыдные стихи, при огне их нельзя было бы читать. Сидели парами на широкой тахте и на кушетке, целовались. Потом, когда зажигалась лампа, —
оказывалось, что некоторые девицы почти раздеты. Не все — мальчики, Марковичу — лет двадцать, Пермякову — тоже так…
Возвратясь домой, он увидал у ворот полицейского, на крыльце
дома — другого;
оказалось, что полиция желала арестовать Инокова, но доктор воспротивился этому; сейчас приедут полицейский врач и судебный следователь для проверки показаний доктора и допроса Инокова, буде он
окажется в силах дать показание по обвинению его «
в нанесении тяжких увечий, последствием коих была смерть».
Она втиснула его за железную решетку
в сад, там молча стояло человек десять мужчин и женщин, на каменных ступенях крыльца сидел полицейский; он встал,
оказался очень большим, широким; заткнув собою дверь
в дом, он сказал что-то негромко и невнятно.
Самгин, мигая, вышел
в густой, задушенный кустарником сад;
в густоте зарослей, под липами, вытянулся длинный одноэтажный
дом, с тремя колоннами по фасаду, с мезонином
в три окна, облепленный маленькими пристройками, — они подпирали его с боков, влезали на крышу.
В этом
доме кто-то жил, — на подоконниках мезонина стояли цветы. Зашли за угол, и
оказалось, что
дом стоит на пригорке и задний фасад его —
в два этажа. Захарий открыл маленькую дверь и посоветовал...
Ребенок, девочка с золотистыми длинными локонами и голыми ногами, было существо совершенно чуждое отцу,
в особенности потому, что оно было ведено совсем не так, как он хотел этого. Между супругами установилось обычное непонимание и даже нежелание понять друг друга и тихая, молчаливая, скрываемая от посторонних и умеряемая приличиями борьба, делавшая для него жизнь
дома очень тяжелою. Так что семейная жизнь
оказалась еще более «не то», чем служба и придворное назначение.
От прокурора Нехлюдов поехал прямо
в дом предварительного заключения. Но
оказалось, что никакой Масловой там не было, и смотритель объяснил Нехлюдову, что она должна быть
в старой пересыльной тюрьме. Нехлюдов поехал туда.
Но у него
оказался излишек от взятой из
дома суммы. Крестясь поминутно, он вышел из церкви и прошел
в слободу, где оставил и излишек, и пришел домой «веселыми ногами», с легким румянцем на щеках и на носу.
В следующую ночь
дом Белосельских был тоже окружен мушкетерами и пожарными, и
в надворных строениях была задержана разбойничья шайка, переселившаяся из
дома Гурьева. Была найдена и простыня,
в которой форейтор изображал «белую даму».
В числе арестованных
оказалось с десяток поротых клиентов квартального.
Всем помогал С. И. Грибков, а когда умер, пришлось хоронить его товарищам:
в доме не
оказалось ни гроша.
Прошло со времени этой записи больше двадцати лет. Уже
в начале этого столетия возвращаюсь я по Мясницкой с Курского вокзала домой из продолжительной поездки — и вдруг вижу:
дома нет, лишь груда камня и мусора. Работают каменщики, разрушают фундамент. Я соскочил с извозчика и прямо к ним.
Оказывается, новый
дом строить хотят.
После смерти Ивана Фирсанова владетельницей бань, двадцати трех
домов в Москве и подмосковного имения «Средниково», где когда-то гащивали великие писатели и поэты,
оказалась его дочь Вера.
— Нахлынули
в темную ночь солдаты — тишина и мрак во всем
доме. Входят
в первую квартиру — темнота, зловоние и беспорядок, на полах рогожи, солома, тряпки, поленья. Во всей квартире
оказалось двое: хозяин да его сын-мальчишка.
Разломали все хлевушки и сарайчики, очистили от грязи
дом, построенный Голицыным, где прежде резали кур и был склад всякой завали, и выявились на стенах, после отбитой штукатурки, пояски, карнизы и прочие украшения, художественно высеченные из кирпича, а когда выбросили из подвала зловонные бочки с сельдями и уничтожили заведение, где эти сельди коптились, то под полом
оказались еще беломраморные покои. Никто из москвичей и не подозревал, что эта «коптильня»
в беломраморных палатах.
А потом случилось:
дом и бани
оказались в закладе у миллионера-дровяника Фирсанова.
В 1905 году он был занят революционерами, обстреливавшими отсюда сперва полицию и жандармов, а потом войска. Долго не могли взять его. Наконец, поздно ночью подошел большой отряд с пушкой. Предполагалось громить
дом гранатами.
В трактире ярко горели огни. Войска окружили
дом, приготовились стрелять, но парадная дверь
оказалась незаперта. Разбив из винтовки несколько стекол, решили штурмовать. Нашелся один смельчак, который вошел и через минуту вернулся.
После праздника все эти преступники
оказывались или мелкими воришками, или просто бродяжками из московских мещан и ремесленников, которых по удостоверении личности отпускали по
домам, и они расходились, справив сытно праздник за счет «благодетелей», ожидавших горячих молитв за свои души от этих «несчастненьких, ввергнутых
в узилища слугами антихриста».
Оказалось, что, действительно, все вещи и платья остались у нее, кроме пары простеньких золотых серег да старого кисейного платья, да старого пальто,
в которых Верочка пошла из
дому.
Недаром же обнаружилось
в полноту времен, что язычники
оказались более готовы принять Христа, чем иудеи, ибо больше Его жаждали и ждали: блудный сын давно уже тосковал и томился по родному
дому [Поэтому и понятно появление
в язычестве таких лиц, как Корнелий сотник, «благочестивый, боящийся Бога со всем
домом своим, творивший много милостыни и всегда молившийся Богу» (Деян. ап. 10:2).
До двух часов, когда сели обедать, все было тихо, но за обедом вдруг
оказалось, что мальчиков нет
дома. Послали
в людскую,
в конюшню, во флигель к приказчику — там их не было. Послали
в деревню — и там не нашли. И чай потом тоже пили без мальчиков, а когда садились ужинать, мамаша очень беспокоилась, даже плакала. А ночью опять ходили
в деревню, искали, ходили с фонарями на реку. Боже, какая поднялась суматоха!
На мое горе, дед
оказался дома; он встал пред грозным стариком, закинув голову, высунув бородку вперед, и торопливо говорил, глядя
в глаза, тусклые и круглые, как семишники...
Но тут сам сатана и подвертел: светло-голубая
оказалась англичанка, гувернантка, или даже какой-то там друг
дома у княгини Белоконской, а которая
в черном платье, та была старшая из княжон Белоконских, старая дева лет тридцати пяти.
В этом небольшом поместье
оказался тоже, хотя и небольшой, только что отстроенный деревянный
дом; убран он был особенно изящно, да и деревенька, как нарочно, называлась сельцо Отрадное.
Еще раз
в отцовском
доме сошлись все сестры. Даже пришла Серафима, не показывавшаяся нигде. Все ходили с опухшими от слез глазами. Сошлись и зятья. Самым деятельным
оказался Замараев. Он взял на себя все хлопоты, суетился, бегал и старался изо всех сил.
«И то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а не то и двух, а котора у мастерицы была
в обученье, дура-то дурой
окажется, да к тому же и злобы много накопит
в себе…» А Макрина тотчáс ему на те речи: «С мужьями у таких жен, сколько я их ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни день, то
в дому содом да драна грамота, и таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
Господский
дом оказывался слишком обширным и опустелым (почти все дети уж были размещены по казенным заведениям
в Москве), и отопление такой махины требовало слишком много дров.
Во всех этих веселостях Бурмакины приняли деятельное участие. Милочка совсем оживилась и очень умно распоряжалась своими туалетами. Платья, сшитые перед свадьбой, надевала
в дома попроще, а московские туалеты приберегала для важных оказий. То первое платье, которое было сшито у Сихлер и для московских знакомых
оказалось слишком роскошным, она надела на folle journйe к Струнниковым и решительно всех затмила. Даже Александра Гавриловна заметила...
У прочих совладельцев усадеб не было, а
в части, ею купленной,
оказалась довольно обширная площадь земли особняка (с лишком десять десятин) с
домом, большою рощей, пространным палисадником, выходившим на площадь (обок с ним она и проектировала свой гостиный двор).
И
в самом деле, слова Тамары
оказались пророческими: прошло со дня похорон Жени не больше двух недель, но за этот короткий срок разразилось столько событий над
домом Эммы Эдуардовны, сколько их не приходилось иногда и на целое пятилетие.
Два или три раза случалось, что женщина из публичной»
дома вдруг
оказывалась беременной, и это всегда бывало, по внешности, смешно и позорно, но
в глубине события — трогательно.
Оказалось, однако, что, несмотря на все старания полицеймейстера и городского головы, музыкальное диво
в губернаторский
дом перевезти было невозможно.
Кроме Бедекера печатного, у меня
оказался и живой путеводитель — А.И.Бенни, который нашел мне комнату
в том
доме, где и он квартировал,
в квартале Британского музея, около самой бойкой и шумной Oxford Street.
Приглашение обедать
в клуб есть первая форма вежливости англичанина, как только вы ему сделали визит или даже оставили карточку с рекомендательным письмом. Если он холостой или не держит открытого
дома, он непременно пригласит вас
в свой клуб. Часто он член нескольких, и раз двое моих знакомых завозили меня
в целых три клуба, ища свободного стола. Это был какой-то особенно бойкий день. И все столовые
оказывались битком набитыми.
Для меня как начинающего писателя, который должен был совершенно заново знакомиться с литературной сферой,
дом Писемских
оказался немалым ресурсом. Они жили не открыто, но довольно гостеприимно. С А.Ф. у меня установились очень скоро простые хорошие отношения и как с редактором. Я бывал у него и не
в редакционные дни и часы, а когда мне понадобится.
Виллерме уговорил фабриканта Дольфуса разрешить своим работницам оставаться после родов
дома в течение шести недель с сохранением их содержания; и этого одного
оказалось достаточным, чтобы смертность грудных детей, без всякой помощи медицины, сразу уменьшилась вдвое.
Хорошо, если у больного
окажется такая болезнь, при которой можно будет ждать: тогда я пропишу что-нибудь безразличное и потом справлюсь
дома, что
в данном случае следует делать.
По городу грянула весть, что крест посадили
в кутузку. У полиции весь день собирались толпы народа.
В костеле женщины составили совет, не допустили туда полицмейстера, и после полудня женская толпа, все
в глубоком трауре, двинулась к губернатору. Небольшой одноэтажный губернаторский
дом на Киевской улице
оказался в осаде. Отец, проезжая мимо, видел эту толпу и седого старого полицмейстера, стоявшего на ступенях крыльца и уговаривавшего дам разойтись.
Ни Альфонсинки, ни хозяина уже давно не было
дома. Хозяйку я ни о чем не хотел расспрашивать, да и вообще положил прекратить с ними всякие сношения и даже съехать как можно скорей с квартиры; а потому, только что принесли мне кофей, я заперся опять на крючок. Но вдруг постучали
в мою дверь; к удивлению моему,
оказался Тришатов.
Хлопнув себя по лбу и даже не присев отдохнуть, я побежал к Анне Андреевне: ее не
оказалось дома, а от швейцара получил ответ, что «поехали
в Царское; завтра только разве около этого времени будут».
Дома Версилова не
оказалось, и ушел он действительно чем свет. «Конечно — к маме», — стоял я упорно на своем. Няньку, довольно глупую бабу, я не расспрашивал, а кроме нее,
в квартире никого не было. Я побежал к маме и, признаюсь,
в таком беспокойстве, что на полдороге схватил извозчика. У мамы его со вчерашнего вечера не было. С мамой были лишь Татьяна Павловна и Лиза. Лиза, только что я вошел, стала собираться уходить.
Оказалось, что Онички нет
дома. У маркизы сделалась лихорадка; феи уложили ее
в постель, укутали и сели по сторонам кровати; Лиза поехала домой, Арапов пошел ночевать к Бычкову, а Персиянцева упросил слетать завтра утром
в Лефортово и привезти ему, Арапову, оставленные им на столе корректуры.
Дела после князя Василия
оказались в большом беспорядке. Княгиня Зоя Александровна, потрясенная смертью мужа и появлением у его гроба Александрины, отправилась вместе с дочерью, княгиней Анной Шестовой, и внуком, сыном последней, по предписанию докторов, лечиться за границу. Они уехали
в самом конце зимы и располагали вернуться через год. Они звали с собой и сына, но он наотрез отказался и остался один
в громадном княжеском
доме.
Рассчитывали, что
в городе прибавится богатый
дом, но расчеты эти
оказались неосновательными.