Неточные совпадения
Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам, в которых до сей
поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего
общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.
— Оттого, что солдатская шинель к вам очень идет, и признайтесь, что армейский пехотный мундир, сшитый здесь, на водах, не придаст вам ничего интересного… Видите ли, вы до сих
пор были исключением, а теперь подойдете под
общее правило.
Зима, как неприступная, холодная красавица, выдерживает свой характер вплоть до узаконенной
поры тепла; не дразнит неожиданными оттепелями и не гнет в три дуги неслыханными морозами; все идет обычным, предписанным природой
общим порядком.
Он, как встанет утром с постели, после чая ляжет тотчас на диван, подопрет голову рукой и обдумывает, не щадя сил, до тех
пор, пока, наконец, голова утомится от тяжелой работы и когда совесть скажет: довольно сделано сегодня для
общего блага.
Бабушка крепко держала меня за руку и серьезно, но вопросительно посматривала на присутствующих до тех
пор, пока любопытство всех гостей было удовлетворено и смех сделался
общим.
― Да я тебе говорю, что это не имеет ничего
общего. Они отвергают справедливость собственности, капитала, наследственности, а я, не отрицая этого главного стимула (Левину было противно самому, что он употреблял такие слова, но с тех
пор, как он увлекся своею работой, он невольно стал чаще и чаще употреблять нерусские слова), хочу только регулировать труд.
Проживя бо̀льшую часть жизни в деревне и в близких сношениях с народом, Левин всегда в рабочую
пору чувствовал, что это
общее народное возбуждение сообщается и ему.
То же самое думал ее сын. Он провожал ее глазами до тех
пор, пока не скрылась ее грациозная фигура, и улыбка остановилась на его лице. В окно он видел, как она подошла к брату, положила ему руку на руку и что-то оживленно начала говорить ему, очевидно о чем-то не имеющем ничего
общего с ним, с Вронским, и ему ото показалось досадным.
Он видел, что с той
поры, как появились прямолинейные юноши, подобные Властову, Усову, яснее обнаружили себя и люди, для которых революционность «большевиков» была органически враждебна. Себя Самгин не считал таким же, как эти люди, но все-таки смутно подозревал нечто
общее между ними и собою. И, размышляя перед Никоновой, как перед зеркалом или над чистым листом бумаги, он говорил...
Хотя Нопич был в Китае в 1847–1848 годах, а с тех
пор торговая статистика много изменилась, особенно в итогах, но некоторые
общие выводы и данные сохраняют силу до сих
пор.
И так пойдет до тех
пор, пока люди скажут: «ну, теперь нам хорошо», тогда уж не будет этого отдельного типа, потому что все люди будут этого типа, и с трудом будут понимать, как же это было время, когда он считался особенным типом, а не
общею натурою всех людей?
В результате получилось начало той
общей «секуляризации» жизни, а в частности и власти, которая продолжается и до сих
пор.
— Никакого. С тех
пор как я вам писал письмо, в ноябре месяце, ничего не переменилось. Правительство, чувствующее поддержку во всех злодействах в Польше, идет очертя голову, ни в грош не ставит Европу, общество падает глубже и глубже. Народ молчит. Польское дело — не его дело, — у нас враг один,
общий, но вопрос розно поставлен. К тому же у нас много времени впереди — а у них его нет.
На другой день мы принялись за устройство шести нарт. Три мы достали у удэгейцев, а три приходилось сделать самим. Захаров и Аринин умели плотничать. В помощь им были приставлены еще два удэгейца. На Дерсу было возложено
общее руководство работами. Всякие замечания его были всегда кстати, стрелки привыкли, не спорили с ним и не приступали к работе до тех
пор, пока не получали его одобрения.
[Этот опыт касается одного только Сахалина, между тем Д. Г. Тальберг, в своем очерке «Ссылка на Сахалин» («Вестник Европы», 1879 г., V), придает ему
общее значение и, говоря по поводу его вообще о нашей неспособности к колонизации, приходит даже к такому выводу: «Не
пора ли нам отказаться от всяких колонизационных попыток на Востоке?» В своем примечании к статье проф.
— Удовольствие, конечно, и для меня чрезвычайное, но не всё же забавы, иногда, знаете, случаются и дела… Притом же я никак не могу, до сих
пор, разглядеть между нами
общего… так сказать причины…
— Помните, бабы, как он Настасье Чуркиной этак же судьбу пророчил? — бойко, развязно заговорила и резким голосом покрыла
общий говор юркая молодая бабенка из таких, каких по деревням зовут «урви, да отдай». — Этак же спросили у него про ее судьбину, а Настасья в те
поры была уж просватана, блаженный тогда как хватит ее братишку по загорбку… Теперь брат-от у ней вон какой стал, торгует да деньгу копит, а Настасьюшку муж каждый Божий день бьет да колотит.
Однако ж и тогда по местам прорывались усобицы, которые имели не столь низменный характер, как обыкновенные захолустные пререкания, и доказывали, что, несмотря на суровую регламентацию, из-под спуда
общего знаменателя все-таки
порой выделялись какие-то тенденциозные пустяки, которые сообщали взаимным отношениям обывателей некоторую партийную окраску.
Я, лично, рос отдельно от большинства братьев и сестер (старше меня было три брата и четыре сестры, причем между мною и моей предшественницей-сестрой было три года разницы) и потому менее других участвовал в
общей оргии битья, но, впрочем, когда и для меня подоспела
пора ученья, то, на мое несчастье, приехала вышедшая из института старшая сестра, которая дралась с таким ожесточением, как будто мстила за прежде вытерпенные побои.
Разнообразная и вкусная еда на первых
порах оттесняет на задний план всякие другие интересы. Среди
общего молчания слышно, как гости жуют и дуют. Только с половины обеда постепенно разыгрывается обычная беседа, темой для которой служат выяснившиеся результаты летнего урожая. Оказывается, что лето прошло благополучно, и потому все лица сияют удовольствием, и собеседники не прочь даже прихвастнуть.
Пора спать. Федор Васильич с трудом вылезает из кресла и, пошатываясь, направляется в
общую спальню.
До сих
пор еще немногие, оставшиеся в живых, прежние, вконец одряхлевшие хозяйки и жирные, хриплые, как состарившиеся мопсы, бывшие экономки вспоминают об этой
общей гибели со скорбью, ужасом и глупым недоумением.
— Тебе бы, матушка Августа, до
поры до времени Владычицу-то куда-нибудь в надежное место отправить, — молвила Фелицата оленевская. — В Москву бы, что ли, свезла… Дело
общее, до всех доводится… Ради всеобщего спокоя пошли-ка ты ее подальше куда, икону-то… Возьмут в великороссийскую… всем беда, всем разоренье.
Сколько я помню по рассказам студентов того времени, и в Москве и в Петербурге до конца 50-х годов было то же отсутствие
общего духа. В Москве еще в 60-е годы студенты выносили то, что им профессор Н.И.Крылов говорил „ты“ и язвил их на экзаменах своими семинарскими прибаутками до тех
пор, пока нашелся один „восточный человек“ из армян, который крикнул ему...
Но дело в том, что
общий гнет совсем не чувствовался нами так, как принято признавать до сих
пор в русской публицистике.
Не думаю, чтобы они были когда-либо задушевными приятелями. Правда, они были люди одной эпохи (Некрасов немного постарше Салтыкова), но в них не чувствовалось сходства ни в складе натур, ни в
общей повадке, ни в тех настроениях, которые дали им их писательскую физиономию. Если оба были обличители общественного зла, то в Некрасове все еще и тогда жил поэт, способный на лирические
порывы, а Салтыков уже ушел в свой систематический сарказм и разъедающий анализ тогдашнего строя русской жизни.
Поступив на «камеральный» разряд, я стал ходить на одни и те же лекции с юристами первого курса в
общие аудитории; а на специально камеральные лекции, по естественным наукам, — в аудитории, где помещались музеи, и в лабораторию, которая до сих
пор еще в том же надворном здании, весьма запущенном, как и весь университет, судя по тому, как я нашел его здания летом 1882 года, почти тридцать лет спустя.
Забот о школе для крестьян я не находил ни у нас, ни в соседних имениях. И лечили их как придется, крестьян — знахарки, а дворовых кое-когда доктор. Больниц — никаких. Словом, тогдашний крепостной быт. У государственных крестьян (их зовут там и до сих
пор „однодворцами“) водились школы и даже сберегательные кассы; но быт их не отличался от быта крепостных, и, в
общем, они не считались зажиточнее.
Порой приезжали более отдаленные соседи помещики с семьями, но это бывало редко и мимолетно. Приезжали, здоровались, говорили о погоде, молодежь слушала музыку,
порой танцовала. Ужинали и разъезжались, чтобы не видаться опять месяцы. Никаких
общих интересов не было, и мы опять оставались в черте точно заколдованной усадьбы.
Мы роптали, а Андриевский отшучивался,
порой очень остроумно, возбуждая
общий хохот.
Это было первое
общее суждение о поэзии, которое я слышал, а Гроза (маленький, круглый человек, с крупными чертами ординарного лица) был первым виденным мною «живым поэтом»… Теперь о нем совершенно забыли, но его произведения были для того времени настоящей литературой, и я с захватывающим интересом следил за чтением. Читал он с большим одушевлением, и
порой мне казалось, что этот кругленький человек преображается, становится другим — большим, красивым и интересным…
Стиль был старинный русско — польский, кудреватый, запутанный, усеянный такими неожиданными оборотами, что
порой чтение капитана прерывалось
общим хохотом.
Было и еще два — три молодых учителя, которых я не знал. Чувствовалось, что в гимназии появилась группа новых людей, и
общий тон поднялся. Кое-кто из лучших, прежних, чувствовавших себя одинокими, теперь ожили, и до нас долетали отголоски споров и разногласий в совете. В том
общем хоре, где до сих
пор над голосами среднего тембра и регистра господствовали резкие фальцеты автоматов и маниаков, стала заметна новая нотка…
Сердце мое почувствовало, что моя Сергеевка не крепкая, и я не ошибся [Вся Сергеевская земля до сих
пор находится в споре, и тридцать душ крестьян, на ней поселенных, имеют землю в
общем владении с деревнями Киишки и Старым Тимкиным.
Она была
порою очень весела,
порою довольно зла и презрительно начала выражаться о чрезвычайно большом числе людей, и даже нередко подтрунивала и над
общим человеческим смыслом.
— Да; но вы не дали мне обмануться: я бы видел в измене Наденьки несчастную случайность и ожидал бы до тех
пор, когда уж не нужно было бы любви, а вы сейчас подоспели с теорией и показали мне, что это
общий порядок, — и я, в двадцать пять лет, потерял доверенность к счастью и к жизни и состарелся душой. Дружбу вы отвергали, называли и ее привычкой; называли себя, и то, вероятно, шутя, лучшим моим другом, потому разве, что успели доказать, что дружбы нет.
По деревенским обычаям, обоим супругам была отведена
общая спальня, в которую войдя после ужина, они хоть и затворились, но комнатная прислуга кузьмищевская, долго еще продолжавшая ходить мимо этой комнаты, очень хорошо слышала, что супруги бранились, или, точнее сказать, Миропа Дмитриевна принялась ругать мужа на все корки и при этом, к удивлению молодых горничных, произнесла такие слова, что хоть бы в
пору и мужику, а Аггей Никитич на ее брань мычал только или произносил глухим голосом...
То, что близкие до сих
пор считали личной особенностью Петра, теперь являлось
общей печатью темной стихии, простиравшей свою таинственную власть одинаково на всех своих жертв.
— Что такое старо? Забывать предрассудки не старо, хотя бы самые невинные, а, напротив, к
общему стыду, до сих
пор еще ново, — мигом заявила студентка, так и дернувшись вперед со стула. — К тому же нет невинных предрассудков, — прибавила она с ожесточением.
Мужик остановил, и Степана Трофимовича
общими усилиями втащили и усадили в телегу, рядом с бабой, на мешок. Вихрь мыслей не покидал его.
Порой он сам ощущал про себя, что как-то ужасно рассеян и думает совсем не о том, о чем надо, и дивился тому. Это сознание в болезненной слабости ума мгновениями становилось ему очень тяжело и даже обидно.
Другие до сих
пор у нас отвергают выбор, утверждая, что семидесяти человек слишком было бы много для выборных, а что просто эта толпа состояла из наиболее обиженных и приходили они просить лишь сами за себя, так что
общего фабричного «бунта», о котором потом так прогремели, совсем никакого не было.
Я мог бы привести здесь примеры изумительнейшей выносливости, но воздерживаюсь от этого, зная, что частные случаи очень мало доказывают.
Общее настроение общества и масс — вот главное, что меня занимает, и это главное свидетельствует вполне убедительно, что мелочи управляют и будут управлять миром до тех
пор, пока человеческое сознание не вступит в свои права и не научится различать терзающие мелочи от баттенберговских.
Иоанн, в первом
порыве раздражения, обрек было его на самые страшные муки; но, по непонятной изменчивости нрава, а может быть, и вследствие
общей любви москвитян к боярину, он накануне казни отменил свои распоряжения и осудил его на менее жестокую смерть.
Может быть, Иоанн, когда успокоилась встревоженная душа его, приписал поступок любимца обманутому усердию; может быть, не вполне отказался от подозрений на царевича. Как бы то ни было, Скуратов не только не потерял доверия царского, но с этой
поры стал еще драгоценнее Иоанну. Доселе одна Русь ненавидела Малюту, теперь стал ненавидеть его и самый царевич; Иоанн был отныне единственною опорой Малюты.
Общая ненависть ручалась царю за его верность.
Надобно прибавить еще одну
общую черту к голубиной характеристике: все изъявления их чувств до такой степени мягки, кротки и робки, что даже любовь к детям, при угрожающей им очевидной опасности, не оказывается никакими стремительными, смелыми
порывами.
Происходило ли это оттого, что прозаические воспоминания детства — линейка, простыня, капризничанье — были еще слишком свежи в памяти, или от отвращения, которое имеют очень молодые люди ко всему домашнему, или от
общей людской слабости, встречая на первом пути хорошее и прекрасное, обходить его, говоря себе: «Э! еще такого я много встречу в жизни», — но только Володя еще до сих
пор не смотрел на Катеньку, как на женщину.
И мы, славнобубенцы, в нашем мирном далеком уголке тоже стремимся положить свою лепту в
общую сокровищницу, и мы тоже
порой умеем веселиться и поднимать свой нравственный и интеллектуальный уровень истинно-эстетическими удовольствиями».
Хвалынцев стал бывать у них ежедневно. Весь молодой, внутренний мир его, в первые дни, так всецело наполнился этим присутствием, этой близостью любимой девушки, что он решительно позабыл все остальное на свете — и университет, и студентов, и
общее дело, и науку, о которой еще так ретиво мечтал какую-нибудь неделю тому назад. Для него, на первых
порах, перестало быть интересным или, просто сказать, совсем перестало существовать все, что не она.
Иногда он напоминает начетчика Петра Васильева, иногда — извозчика Петра,
порою в нем является что-то
общее с дедом — он так или иначе похож на всех стариков, виденных мною.
Теперь это еще более напоминало «Пир во время чумы» и придавало
общей картине зловещий характер, значение которого вполне можно было определить, лишь заглянув под нахлобученные шапки мужиков, когда до их слуха ветер доносил
порой вздымающие сердце звуки мейерберовских хоров.