Неточные совпадения
— Что ж? примем ее как новую стихию жизни… Да нет, этого не бывает, не может быть у нас! Это не твоя грусть; это
общий недуг человечества. На тебя брызнула одна капля… Все это страшно, когда человек отрывается от жизни… когда нет опоры. А у нас… Дай Бог, чтоб эта грусть твоя была то, что я думаю, а не признак какой-нибудь болезни… то хуже. Вот горе, перед которым я упаду без защиты, без силы… А то, ужели туман, грусть, какие-то сомнения, вопросы могут лишить нас нашего
блага, нашей…
И вы хотите называться мягкосердыми, и вы носите имена попечителей о
благе общем.
Мы сели за стол; хозяин был чрезвычайно в духе, и скоро веселость его соделалась
общею; пробки хлопали поминутно, стаканы пенились и шипели беспрестанно, и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему доброго пути и всякого
блага.
При системе
общих камер соблюдение чистоты в тюрьме невозможно, и гигиена никогда не выйдет здесь из той тесной рамки, какую ограничили для нее сахалинский климат и рабочая обстановка каторжного, и какими бы
благими намерениями ни была проникнута администрация, она будет бессильна и никогда не избавится от нареканий.
Человеческий род механически подчинил себе человека, поработил его своим целям, заставил служить его своему
благу, навязал ему свое
общее и как бы объективное сознание.
Гнет позитивизма и теории социальной среды, давящий кошмар необходимости, бессмысленное подчинение личности целям рода, насилие и надругательство над вечными упованиями индивидуальности во имя фикции
блага грядущих поколений, суетная жажда устроения
общей жизни перед лицом смерти и тления каждого человека, всего человечества и всего мира, вера в возможность окончательного социального устроения человечества и в верховное могущество науки — все это было ложным, давящим живое человеческое лицо объективизмом, рабством у природного порядка, ложным универсализмом.
Благая весть о наступлении Царства Божия противоположна миропорядку, она означает конец ложной гармонии, основанной на царстве
общего.
В универсально-общем, в мировом порядке, в мировой гармонии торжествует справедливость, разум,
благо, красота, несправедливость же, безумие, страдание, уродство существуют лишь в частях, не желающих подчиниться целому.
До такой степени давят, что тупец начинает смешивать свое личное
благо с
общим и подчинять последнее первому.
Но к ней прибавилась и еще бесспорная истина, что жизнь не может и не должна оставаться неподвижною, как бы ни совершенны казались в данную минуту придуманные для нее формы; что она идет вперед и развивается, верная
общему принципу, в силу которого всякий новый успех, как в области прикладных наук, так и в области социологии, должен принести за собою новое
благо, а отнюдь не новый недруг, как это слишком часто оказывалось доныне.
Равенство это — признание за всеми людьми мира одинаковых прав на пользование естественными
благами мира, одинаковых прав на
блага, происходящие от
общей жизни, и одинаковых прав на уважение личности человека.
Говорят, что в последний день будет
общий суд и что добрый бог будет гневаться. Но от
благого бога не может ничего произойти, кроме добра.
«Если я отнимаю у людей собственность, хватаю их от семьи, запираю, ссылаю, казню, если я убиваю людей чужого народа, разоряю их, стреляю в города по женщинам и детям, то я делаю это не потому, что хочу этого, а только потому, что исполняю волю власти, которой я обещал повиноваться для
блага общего», — говорят подвластные.
Общую формулу, — что человеку естественно стремиться к лучшему, все принимают; но разногласия возникают из-за того, что же должно считать
благом для человечества.
Так было и в устройстве жизни: более ловкие продолжали отыскивать свое
благо, другие сидели, принимались за то, за что не следовало, проигрывали;
общий праздник жизни нарушался с самого начала; многим стало не до веселья; многие пришли к убеждению, что к веселью только те и призваны, кто ловко танцует.
— Одно чувство, одна мысль, милостивые государи! — витийствовал меж тем оратор. — Любовь и польза, польза и труд и надежда на радостное созерцание будущих плодов его. Любовь к ближним и к общественному
благу, труд на пользу
общую — это-то и есть совокупляющее нас чувство и единящая нас мысль.
И, само собой разумеется, Федотов не отказал себе в удовольствии —
благо капитан спал — закончить свои командные слова блестящей и вдохновенной импровизацией, не имеющей ничего
общего со служебными обязанностями и не вызывавшейся никакими сколько-нибудь уважительными, с боцманской точки зрения, причинами. Она скорее свидетельствовала о привычке и о соблюдении боцманского престижа.
Лучше погибнуть одному человеку, чем всему народу, говоришь ты, как Каиафа, и подписываешь одному, и другому, и третьему человеку смертный приговор, заряжаешь ружье на этого долженствующего для
блага общего погибнуть человека, сажаешь его в тюрьму, отбираешь у него его имущество.
Д. Д.
Благого и И. А. Кубасова, 1934, стр. 151) и продолжал: «Может быть, я делаю нескромность, внося в мои воспоминания задушевный голос нашего поэта, но он так верно высказывает наши
общие чувства, что эта нескромность мне простится».]
За это пользование я и сам обязываюсь платить тем, что буду стараться об увеличении
общей суммы
благ, находящихся в распоряжении этого общества.
В результате выходило так, что сотрудники Мыльникова довольствовались в чаянии каких-то
благ крохами, руководствуясь
общим соображением, что свои люди сочтутся. Исключение составлял один Семеныч, которому Мыльников, как чужому человеку, платил поденщину сполна. Свои подождут, а чужой человек и молча просит, как голодное брюхо.
Но повторяем — мысль о том, что Петр трудится для
блага общего, является определенным образом, как у его приверженцев, так и у него самого, только со времени азовского похода.
Но опять и опять следует подчеркнуть: голоса эти призывают не к добру. К живой жизни они зовут, к полному, целостному обнаружению жизни, и обнаружение это довлеет само себе, в самом себе несет свою цель, — оно бесцельно. Из живой же жизни — именно потому, что она — живая жизнь, — само собою родится
благо, сама собою встает цель. «Каждая личность, — говорит Толстой в «Войне и мире», — носит в самой себе свои цели и между тем носит их для того, чтобы служить недоступным человеку целям
общим».
— Теперь, — продолжал граф Купшин, — благословясь, посоветуемся, как повести ловчее речь матушке государыне: ум хорошо, а два лучше! Худо только то совещание, где много умничанья — это знак, что совещатели думают более о себе, нежели о
благе общем.
Сестре я почти все открыл письмом и убеждаю ее для
блага общего согласиться на развод.
Но как будет это? Как именно — принадлежит будущему. Мы можем предузнавать будущее, потому что мы — посылки, на которых оснуется его силлогизм, — но только
общим, отвлеченным образом. Когда настанет время, молния событий раздерет тучи, сожжет препятствия, и будущее, как Паллада, родится в полном вооружении. Но вера в будущее — наше благороднейшее право, наше неотъемлемое
благо; веруя в него, мы полны любви к настоящему.
Деятельность, направленная на непосредственное любовное служение страдающим и на уничтожение
общих причин страдания — заблуждений — и есть та единственная радостная работа, которая предстоит человеку и дает ему то неотъемлемое
благо, в котором состоит его жизнь.
Следующее за этим по достоверности знание есть знание таких же животных личностей, как и мы, в которых мы узнаем
общее с нами стремление к
благу и
общее с нами разумное сознание.
Истинная любовь всегда имеет в основе своей отречение от
блага личности и возникающее от того благоволение ко всем людям. Только на этом
общем благоволении может вырости истинная любовь к известным людям — своим или чужим. И только такая любовь дает истинное
благо жизни и разрешает кажущееся противоречие животного и разумного сознания.
— A все-таки неудобно как-то. И что касается меня, то я ради
общего же
блага посоветовал бы отложит это дело до утра. A утром отвести мальчика прямо к лейтенанту фон Шульцу.
Ссылкою на эти слова мы и заключим нашу статью, пожалевши еще раз, что сатира екатерининского века не находила возможности развивать свои обличения из этих простых положений — о вреде личного произвола и о необходимости для
благ общества «
общей силы закона», которою бы всякий равно мог пользоваться.
Учение Христа есть учение о сыне человеческом,
общем всем людям, т. е. об
общем всем людям стремлении к
благу и об
общем всем людям разуме, освещающем человека в этом стремлении.
Надо думать, говорят неверующие, о том, по каким законам совершает движения бесконечно малая частица материи в бесконечном пространстве в бесконечное время; но о том, чего для его
блага требует разум человека, об этом думать не надо, потому что улучшение состояния человека произойдет не от него, а от
общих законов, которые мы откроем.
Как презирал он тех, кто старался в ущерб
общим интересам подкупить его, кто соблазнительными
благами жизни пытался вовлечь его в измену своему долгу!
Много раз приходилось нам слышать от людей, искренно желающих народного
блага, выражение сожаления о том, что народ наш живет так разрозненно, так мало проникнут сознанием
общих интересов.
Если же патриарх скажет, что это есть, то просить патриарха, чтобы он для всеобщего
блага всех жителей египетской страны повелел своим пресвитерам начать об этом
общее моление и сам принял в том участие.
Цель
общей жизни не может быть вполне известна тебе — говорит христианское учение каждому человеку — и представляется тебе только как всё большее и большее приближение к
благу всего мира, к осуществлению царства божия; цель же личной жизни несомненно известна тебе и состоит в осуществлении в себе наибольшего совершенства любви, необходимого для осуществления царства божия. И цель эта всегда известна тебе и всегда достижима.
Какое же страшное губительное суеверие то, под влиянием которого люди, пренебрегая внутренней работой над собою, то есть тем одним, что действительно нужно для
блага своего и
общего и в чем одном властен человек, направляют все свои силы на находящееся вне их власти устройство жизни других людей и для достижения этой невозможной цели употребляют наверное дурные и вредные для себя и других средства насилия, вернее всего отдаляющие их как от своего личного, так и от
общего совершенства?!
Я не дерзну оправдывать вас, мужи, избранные
общею доверенностию для правления! Клевета в устах властолюбия и зависти недостойна опровержения. Где страна цветет и народ ликует, там правители мудры и добродетельны. Как! Вы торгуете
благом народным? Но могут ли все сокровища мира заменить вам любовь сограждан вольных? Кто узнал ее сладость, тому чего желать в мире? Разве последнего счастия умереть за отечество!
— От души благодарю, господа, — ваше сочувствие мне дорого и дай бог, чтобы наше — как вижу —
общее желание исполнилось ко
благу нашей родины. А чтобы не оставаться долго на этот счет в томительной нерешимости, — я сейчас отправлюсь к фельдмаршалу и сейчас же представлю ему мою мысль.
Своекорыстные расчеты и привычная лень должны умолкнуть пред величием
общего начинания ко
благу человечества.
В прибавленье скажу вам, что в это же самое время я должен был слышать обвиненья в эгоизме: многие не могли мне простить моего неучастия в разных делах, которые они затевали, по их мненью, для
блага общего.
Много других жертв погибло и гибнет для общественного
блага.] и он стал думать о тех
общих обязанностях, которые он имел в отношении своего семейства, своей (порученной ему) столице и о самом себе — не как о Федоре Васильевиче Растопчине (он полагал, что Федор Васильевич Растопчин жертвует собою для bien publique), [общественного
блага,] но о себе как о главнокомандующем, о представителе власти и уполномоченном царя.
Представляется ли мне
благом сохранение в 12-м году дома моего отца в Москве, или слава русских войск, или процветание Петербургского или других университетов, или свобода Польши, или могущество России, или равновесие Европы, или известного рода европейское просвещение — прогресс, я должен признать, что деятельность всякого исторического лица имела, кроме этих целей, еще другие, более
общие и недоступные мне цели.
Это строгое почитание обычаев, это благоговейное уважение власти и начальников, несмотря на ограниченные пределы самой власти, эта девственная стыдливость юношей, эта благость и благодушное безгневие старцев, это радушное гостеприимство, это уважение и почти благоговение к человеку, как представителю образа Божия, это верование, что ни одна
благая мысль не зарождается в голове его без верховной воли высшего нас существа и что ничего не может он сделать своими собственными силами, словом — все, всякая малейшая черта в «Одиссее» говорит о внутреннем желании поэта всех поэтов оставить древнему человеку живую и полную книгу законодательства в то время, когда еще не было ни законодателей, ни учредителей порядков, когда еще никакими гражданскими и письменными постановленьями не были определены отношения людей, когда люди еще многого не ведали и даже не предчувствовали и когда один только божественный старец все видел, слышал, соображал и предчувствовал, слепец, лишенный зрения,
общего всем людям, и вооруженный тем внутренним оком, которого не имеют люди!
Первое было чувство потребности жертвы и страдания при сознании
общего несчастия, то чувство, вследствие которого он 25-го поехал в Можайск и заехал в самый пыл сражения, теперь убежал из своего дома и, вместо привычной роскоши и удобств жизни, спал не раздеваясь на жестком диване и ел одну пищу с Герасимом; другое было то неопределенное, исключительно-русское чувство презрения ко всему условному, искусственному, человеческому, ко всему тому, что считается большинством людей высшим
благом мира.