Неточные совпадения
Он с мучением задавал себе этот вопрос и не мог понять, что уж и тогда, когда стоял над рекой, может быть, предчувствовал в себе и в убеждениях своих глубокую
ложь. Он не понимал, что это предчувствие могло быть предвестником будущего перелома в жизни его, будущего воскресения его, будущего
нового взгляда на жизнь.
Оно может быть дурно, это
новое положение, но оно будет определенно, в нем не будет неясности и
лжи.
Но они, познав Бога, не прославили Его как Бога, и не возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих… заменили истину
ложью и служили твари вместо Творца» (1:21-5).] (понимая под ним «естественные» религии, т. е. все, кроме иудео-христианства), обе же задачи одновременно разрешаются в откровенной религии Ветхого и
Нового Завета.
Мои письма становились все тревожнее; с одной стороны, я глубоко чувствовал не только свою вину перед Р., но
новую вину
лжи, которую брал на себя молчанием. Мне казалось, что я пал, недостоин иной любви… а любовь росла и росла.
Нагибинское дело остановилось в неопределенном положении. За недостатком улик был выпущен и Полуянов. Выпущенный раньше Лиодор несколько раз являлся к следователю с
новыми показаниями, и его опять сажали в острог, пока не оказывалось, что все это
ложь. Все внимание следователя сосредоточивалось теперь именно на Лиодоре, который казался ему то психически ненормальным человеком, то отчаянным разбойником, смеявшимся над ним в глаза. В последний раз Лиодора к следователю отправил сам Харитон Артемьич.
Новое религиозное сознание Третьего Завета изобличит
ложь старых теократий, смешавших человеческое с божеским, и
новых демократий, обожествивших человеческое, и поведет к
новой и вечной теократии, в которой власть будет подлинно божеской, а человек, подчинившийся этой власти, будет поднят на высоту божественную.
Так превращается гуманизм в
новую форму
лжи, так исчезает мало-помалу и та часть истины, которая в гуманизме заключалась.
Никакой своей цели, своего
нового бытия дух зла не мог выдумать, так как вся полнота бытия заключена в Боге; выдумка его могла быть лишь
ложью, лишь небытием, выдавшим себя за бытие, лишь карикатурой.
В
новом небе и
новой земле — вся полнота бытия, вся мощь божественного творения; в старом небе и старой земле — действительно лишь все то творческое, что войдет в царство Божье, остальное — призрак,
ложь, обман.
В Великой французской революции и во всех освободительных революциях была несомненная правда, восстание против несомненной
лжи, освобождение от первоначального рабства, но было и
новое зло, обоготворение человеческой стихии, поклонение
новому земному богу вместо Отца Небесного, с которым соединил нас Христос.
Когда распочалась эта пора пробуждения, ясное дело, что
новые люди этой эпохи во всем рвались к
новому режиму, ибо не видали возможности идти к добру с лестью,
ложью, ленью и всякою мерзостью.
И эта
новая догматика пользуется для своих целей условной
ложью.
Но эту
ложь нельзя преодолеть законом, хотя бы
новым законом.
Коренная
ложь всякой «политики» в том, что она выдает себя за творчество
нового общения, в то время как она есть лишь выражение старой разобщенности, некосмичности мира, приспособление к злой необходимости.
— Миром идут дети! Вот что я понимаю — в мире идут дети, по всей земле, все, отовсюду — к одному! Идут лучшие сердца, честного ума люди, наступают неуклонно на все злое, идут, топчут
ложь крепкими ногами. Молодые, здоровые, несут необоримые силы свои все к одному — к справедливости! Идут на победу всего горя человеческого, на уничтожение несчастий всей земли ополчились, идут одолеть безобразное и — одолеют!
Новое солнце зажгем, говорил мне один, и — зажгут! Соединим разбитые сердца все в одно — соединят!
Как ни тонка и прозрачна стала
ложь, вытекающая из противоречия нашей жизни и нашего сознания, она утончается и растягивается, но не обрывается. И, утончаясь и растягиваясь,
ложь эта связывает существующий порядок вещей и препятствует проявлению
нового.
Когда мы узнаем
новую мысль и признаем ее верною, нам кажется, что мы уже давно знали ее и теперь только вспомнили то, что знали. Всякая истина уже лежит в душе всякого человека. Только не заглушай ее
ложью, и рано или поздно она откроется тебе.
«Современник» объявил Базарова лицом несуществующим,
ложью, фальшью, гнусною и преступною клеветою на людей
нового направления, сравнил Базарова с Асмодеем нашего времени, являющимся в каком-то романе В. Аскоченского; и при этом поставил Тургенева во всех отношениях неизмеримо ниже сего последнего автора.
Хвалынцев все это солгал, ради пущего удостоверения в справедливости слов своих, но солгавши раз, и в этой
лжи как бы даже порисовавшись пред нею в
новом положении, он как будто сам поверил в истину сказанного; ему вдруг и самому стало казаться, что все это точно так и есть, что он точно зачислен и уже служит.
Он есть восстание против неправды истории, против
лжи цивилизации, требование, чтобы история кончилась и началась совершенно
новая, внеисторическая или сверхисторическая жизнь.
Новая духовность должна обнаружить, что только то, что от духа, свободно от
лжи.
И точно как после кошмара, даже те, которые, по-видимому, успели уже освободиться от самодурного гнета и успели возвратить себе чувство и сознание, — и те все еще не могут найтись хорошенько в своем
новом положении и, не поняв ни настоящей образованности, ни своего призвания, не умеют удержать и своих прав, не решаются и приняться за дело, а возвращаются опять к той же покорности судьбе или к темным сделкам с
ложью и самодурством.
Сверх того, лжец
новой формации никогда не интересуется, какого рода страдания и боли может привести за собою его
ложь, потому что подобного рода предвидения могли бы разбудить в нем стыд или опасения и, следовательно, стеснить его свободу.
Ходил в театр: давали пьесу, в которой показано народное недоверие к тому, что
новая правда воцаряется. Одно действующее лицо говорит, что пока в лежащих над Невою каменных «свинтусах» (сфинксах) живое сердце не встрепенется, до тех пор все будет только для одного вида. Автора жесточайше изругали за эту пьесу. Спрашивал сведущих людей: за что же он изруган? За то, чтобы правды не говорил, отвечают… Какая дивная литература с
ложью в идеале!
Итак, лжет и он, потому что ему нечего сказать, и лжет все то, что жило
ложью в прошлом. Старая правда никогда не смутится перед
новой — она возьмет это
новое, правдивое и разумное бремя на свои плечи. Только больное, ненужное боится ступить очередной шаг вперед.
Роль и физиономия Чацких неизменна. Чацкий больше всего обличитель
лжи и всего, что отжило, что заглушает
новую жизнь, «жизнь свободную». Он знает, за что он воюет и что должна принести ему эта жизнь. Он не теряет земли из-под ног и не верит в призрак, пока он не облекся в плоть и кровь, не осмыслился разумом, правдой, — словом, не очеловечился.
И
новый взрыв смеха. Его преосвященство неистово бил крылышками, захлебывался, ныл, его обезьянья неприспособленная гортань едва пропускала каскады хохота. Я бешено дернул за свой проклятый рукав, оторвал его и, размахивая им, как флагом, на всех парусах пустился в открытое море
лжи. Я знал, что где-то впереди есть рифы, о которые я разобьюсь, но ураган бессилия и гнева нес меня, как щепку.
Вокруг поклонения
новым идолам кесарева царства уже успело накопиться много
лжи и мути.
Нам не дышится легче после революционной грозы, воздух не стал чистым и прозрачным, осталась муть, по-прежнему господствуют двусмысленные и двоящиеся образы, хотя и в
новых облачениях,
ложь по-прежнему царит в нашей общественной жизни, предательство и провокация не перевелись, хотя Сухомлинов и Штюрмер сидят в крепости.
После очищения от грехов, от старой
лжи нужно начать
новую жизнь на
новых путях.
Новая, свободная жизнь настанет в России лишь тогда, когда во имя правды, поставленной выше всего, согласятся пожертвовать всяким престижем, всякой условной
ложью, революционной, как и монархической.
Ее одежда, ее сложение, выражение ее лица, звук ее голоса — всё сказало ему одно: «не то. Всё то, чем ты жил и живешь, — есть
ложь, обман, скрывающий от тебя жизнь и смерть». И как только он подумал это, поднялась его ненависть и вместе с ненавистью физические мучительные страдания и с страданиями сознание неизбежной, близкой погибели. Что-то сделалось
новое: стало винтить и стрелять и сдавливать дыхание.
Вот ждала она
новой жизни на земле, и была бы скорбной эта жизнь, — а теперь лежит она там, мертвая, и душа ее смеется сейчас и знание свое называет
ложью.
Здесь исчезает житейская нравственность: ты создаешь себе
новую в своем
новом мире и в нем чувствуешь свою правоту, достоинство или ничтожество и
ложь по-своему, независимо от жизни.
Но было ли безумием или здоровьем ума, было ли
ложью или правдой
новое понимание его, — он принял его твердо и бесповоротно, с тою безусловностью факта, которая всю прежнюю жизнь его вытянула в одну прямую огненную линию, оперила ее, как стрелу.
Но во время
новой истории оно слишком долго задержалось на формальной свободе в принятии Истины, не совершив своего избрания, и потому оно образовало формы и мысли жизни, обоснованные не на Истине, а на формальном праве избирать какую угодно истину или
ложь, т. е. создало беспредметную культуру, беспредметное общество, не знающее, во имя чего оно существует.
Иуда раздражался и визгливо кричал, что он все это сам видел и сам слышал, но упрямый Фома продолжал допрашивать неотвязчиво и спокойно, пока Иуда не сознавался, что солгал, или не сочинял
новой правдоподобной
лжи, над которою тот надолго задумывался.
Мир обрушился мне на голову и не раздавил меня, и из его страшных обломков я создал
новый мир — по моему чертежу и плану; все злые силы жизни: одиночество, тюрьма, измена и
ложь, все ополчились на меня — и все их я подчинил своей воле.
Ребиндер, выслушав скаску Баранщикова о его странствованиях и несчастных приключениях, не разобрал, сколько тут
лжи и сколько непохвальных поступков есть в правде, и пожаловал проходимцу 15 рублей да сказал ему: «я тебе во всем помощником буду, но не знаю, как гражданское общество в рассуждении за шесть лет податей службы и тягости с тобой поступит: ты прочитай
нового городового положения статью 7, я городовому магистрату приказать платить за тебя не могу».
Так думал Пьер, и эта вся, общая, всеми признаваемая
ложь, как он ни привык к ней, как будто что-то
новое, всякий раз изумляла его.