Неточные совпадения
— Конечно, назад, да зачем назначать? Сама мне, ведьма, час назначила. Мне ведь крюк. Да и куда, к черту, ей шляться,
не понимаю? Круглый год сидит, ведьма,
киснет, ноги болят, а тут вдруг и на гулянье!
— Девицы любят кисло-сладкое, — сказал Макаров и сам, должно быть, сконфузясь неудачной выходки, стал усиленно сдувать пепел с папиросы. Лидия
не ответила ему. В том, что она говорила, Клим слышал ее желание задеть кого-то и неожиданно почувствовал задетым себя, когда она задорно сказала...
Не затем прошли сквозь все гибели, чтобы
киснуть на полудиком прибрежье, сложив руки, когда «наши там… дерутся!» — думали плаватели.
Детство мое нисколько
не отличалось от детства других юношей: я так же глупо и вяло рос, словно под периной, так же рано начал твердить стихи наизусть и
киснуть, под предлогом мечтательной наклонности… к чему бишь? — да, к прекрасному… и прочая.
Жилище господина Чертопханова являло вид весьма печальный: бревна почернели и высунулись вперед «брюхом», труба обвалилась, углы подопрели и покачнулись, небольшие тускло-сизые окошечки невыразимо
кисло поглядывали из-под косматой, нахлобученной крыши: у иных старух-потаскушек бывают такие глаза. Я постучался; никто
не откликнулся. Однако мне за дверью слышались резко произносимые слова...
Крестьянин подъехал на небольшой комяге с женой, спросил нас, в чем дело, и, заметив: «Ну, что же? Ну, заткнуть дыру, да, благословясь, и в путь. Что тут
киснуть? Ты вот для того что татарин, так ничего и
не умеешь сделать», — взошел на дощаник.
Матушка
кисло улыбается: ей
не по себе. А Покатилова продолжает язвить...
И целый день
киснул да куксился, с нами говорить
не хотел…
До самой смерти своей (Фома Фомич умер в прошлом году) он
киснул, куксился, ломался, сердился, бранился, но благоговение к нему «осчастливленных»
не только
не уменьшилось, но даже каждодневно возрастало, пропорционально его капризам.
—
Не хлопочи, тетка, — сказал Алексей, войдя в избу, — в этой
кисе есть что перекусить. Вот тебе пирог да жареный гусь, поставь в печь… Послушайте-ка, добрые люди, — продолжал он, обращаясь к проезжим, — у кого из вас гнедой конь с длинной гривою?
Алексей вынул из
кисы платок и, пособляя Кирше привязать к дереву разбойника, спросил: для чего он
не предуведомил их об этом в деревне?
— Итак, вы женаты, — сказала она. — Но
не беспокойтесь, я
киснуть не буду, я сумею вырвать вас из своего сердца. Досадно только и горько, что вы такая же дрянь, как все, что вам в женщине нужны
не ум,
не интеллект, а тело, красота, молодость… Молодость! — проговорила она в нос, как будто передразнивая кого-то, и засмеялась. — Молодость! Вам нужна чистота, Reinheit! [Чистота, невинность (нем.).] Reinheit! — захохотала она, откидываясь на спинку кресла. — Reinheit!
Лаптев был уверен, что миллионы и дело, к которому у него
не лежала душа, испортят ему жизнь и окончательно сделают из него раба; он представлял себе, как он мало-помалу свыкнется со своим положением, мало-помалу войдет в роль главы торговой фирмы, начнет тупеть, стариться и в конце концов умрет, как вообще умирают обыватели, дрянно,
кисло, нагоняя тоску на окружающих.
Я сам могу беситься и
киснуть сколько мне угодно, но я
не имею права губить других!
Но, однако, и так
не было ни одного человека, который бы решился громко возражать против того, что князь Яков Львович Протозанов, или, как его в шутку звали, «князь Кис-ме-квик», самый добрый и благородный человек, какого только можно пожелать встретить.
Впрочем, благодаря своей важно-комической фигурке, дядя, князь Яков никогда
не был без кличек; при всем почтении, которое он умел себе заслужить в зрелые годы, он и в этом своем возрасте назывался «князь Кис-меквик», кличкою, составленною из трех английских слов: Kiss me quick, [Поцелуй меня скорей (англ.)] которые имели в приложении к дядюшке свое особенное, несколько роковое для него значение.
Занимаясь долго своею младшею линиею протозановского рода, я
не могла параллельно вести описания судьбы старшей линии, во главе которой был дядя князь Яков Львович, «граф Кис-ме-квик».
— А вот, ваше благородие, — сказал казак, — принес
кису.
Не угодно ли чего покушать?
M-lle Boncourt особенно строго и
кисло посматривала через очки свои, когда Наталья читала исторические книги: по понятиям старой француженки, вся история была наполнена непозволительными вещами, хотя она сама из великих мужей древности знала почему-то только одного Камбиза, а из новейших времен — Людовика XIV и Наполеона, которого терпеть
не могла.
Рояль был раскрыт, и на пюпитре стояли ноты — чуждая грамота для Саши! Нерешительно, разинув от волнения рот, постукивал по клавишам Петруша и, словно боясь перепутать пальцы, по одному держал крепко и прямо, остальные ногтями вжимал в ладонь; и то раскрывался в радости, когда получалось созвучие, то
кисло морщился и еще торопливее бил
не те. Солидно улыбался Андрей Иваныч и вкривь и вкось советовал...
А бабушке все бы в старину! И моложе-то она была в старину, и солнце-то было в старину теплее, и сливки в старину
не так скоро
кисли, — все в старину! Вот я сижу и молчу, а про себя думаю: что же это бабушка сама меня надоумливает, спрашивает, хорош ли, молод ли жилец? Да только так, только подумала, и тут же стала опять петли считать, чулок вязать, а потом совсем позабыла.
А тут с мельницы пришло известие, что хозяин нанял коней и давно отъехал ко двору. Ямщик, который его возил, сказывал, что Зиновий Борисыч был будто в расстройстве и отпустил его как-то чудно:
не доезжая до города версты с три, встал под монастырем с телеги, взял
кису [
Киса — мешок, сумка.] и пошел. Услыхав такой рассказ, и еще пуще все вздивовались.
Она, как будто по инстинкту, произнесла: «
Кис,
кис!» — и вдруг из бурьяна вышла ее серенькая кошка, худая, тощая; заметно было, что она несколько уже дней
не брала в рот никакой пищи.
— Нет, кашлять
не кашляю, а голова, — Арбузов потер ладонью низко стриженный затылок, — голова, правда, что-то
не в порядке.
Не болит, а так… будто тяжесть какая-то… И вот еще сплю плохо. Особенно сначала. Знаете, засыпаю-засыпаю, и вдруг меня точно что-то подбросит на кровати; точно, понимаете, я чего-то испугался. Даже сердце заколотится от испуга. И этак раза три-четыре: все просыпаюсь. А утром голова и вообще…
кисло как-то себя чувствую.
И они ушли. Я остался воевать с хлебами и никак
не ожидал Коновалова ранее утра; но, к немалому моему изумлению, часа через три он явился. Мое изумление еще больше увеличилось, когда, взглянув на него в чаянии видеть на его лице сияние радости, я увидел, что оно только
кисло, скучно и утомлено.
1) Запорожец, столько преданный Юрью, узнав о мнимой его смерти, вскрикивает: ах боже мой, боже мой… и велит казакам подать
кису с водкой и пирогом (стр. 8). Это
не в характере Кирши: он слишком горячо привязан к Милославскому.
Наберется туда мух видимо-невидимо, и все они в собственном соку
киснут да
киснут, пока
не подохнут.
— Ах, Семен Яковлич, бог с тобой! Выходит, словно ты наших делов
не знаешь, — проговорил тот, засовывая дрожащею рукою бумажку в кожаную
кису, висевшую у него на шее.
Иван (
кисло улыбаясь). Если
не свалит его в могилу!
Да самого обеда Варвара Михайловна и Наташа
не расставались и все разговаривали, и чем больше они говорили, чем больше открывали свои чувства, чем больше узнавали друг друга (потому что до сих пор знали очень мало), тем сильнее росла взаимная их любовь, росла
не по дням, а по часам, как пшеничное тесто на опаре
киснет (так говорит народная сказка), и выросла эта любовь до громадных размеров.
Зачем вы
киснете в деревне и даже
не служите, хоть бы по выборам?
—
Не говорится… вот вздор! Ты, я вижу, все еще
киснешь по поводу моего признания. Жалею, очень жалею, что сказал; с большим бы удовольствием поужинали, если б
не этот проклятый мол… Да ты лучше
не думай об этом, Василий Петрович, брось… А? Васенька, плюнь, право! Что ж делать, братец,
не оправдал я надежд. Жизнь
не школа. Да я
не знаю, долго ли и ты удержишься на своей стезе.
— А плевать мне на твоего Патапа!.. — вскрикнула Фленушка, и страстной отвагой заискрились глаза ее. — Хоть голову с плеч, только б себя потешить!.. Что в самом деле?.. Живешь тут, живешь,
киснешь, что опара в квашне… Удали места нет!.. Разгуляться
не над чем!.. Самой счастья ввек
не достанется, на чужое хочу поглядеть!.. Эх, Марьюшка, Марьюшка,
не кровь в тебе ходит, сыворотка!..
—
Не то чтобы по какому неудовольствию али противности отошел я, Сергей Андреич, а единственно, можно сказать, по той причине, что самому Патапу Максимычу так вздумалось. «Ты, говорит, человек молодой, нечего, говорит, тебе
киснуть в наших лесах, выплывай, говорит, на большую воду, ищи себе место лучше… А я, говорит, тебя ни в чем
не оставлю. Если, говорит, торговлю какую вздумаешь завести, пиши — я, говорит, тебе всякое вспоможение капиталом, значит, сделаю…»
Физиономии двух достойных друзей начало уже
кисло коробить и передергивать от опасения: а ну, как он вдруг, при всех-то, нам и
не подаст руки?
— Послушайте, Калистрат Стратилактович, — в минорном тоне заговорил Ардальон,
кисло и жалостно пожимаясь, — ведь вы у меня, ей-Богу, за бесценок приобрели, сами понимаете!.. Ведь только одна крайность моя… Вы бы что-нибудь прибавили… право! Ей-Богу,
не грех бы вам! Ведь
не разоритесь!
Любовь
не есть «терпимость». Разве это
не Учитель любви говорил: горе вам, книжники, фарисеи, лицемеры, порождения ехидны, гробы повапленные [Мф. 23:13–16, 25–27, 33.], — все эти гневные и беспощадные, именно в своей правде беспощадные, слова? Разве это терпимость в нашем кисло-сладком, плюралистическом смысле? Ведь это же «буйство», «фанатизм», на взгляд проповедников терпимости… Боже, пошли же нам ревнивую нетерпимость в служении святой правде Твоей!
— Придумать
не могу, чем мы ему
не угодили, — обиженным голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он
не видел, обо всякую пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба
не жалей, а чужого и ждать
не смей… Вот тебе и благодарность за любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам
не в убыток, что ни с того ни с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни
кисло… А все-таки обидно…
— Сегодня ж изготовлю, — молвила Макрина и, простясь с Марком Данилычем, предовольная пошла в свою горницу. «Ладно дельцо обделалось, — думала она. — После выучки дом-от нам достанется. А он, золотая
киса, домик хороший поставит, приберет на богатую руку, всем разукрасит, души ведь
не чает он в дочке… Скажет матушка спасибо, поблагодарит меня за пользу святой обители».
Охоч до отхожих работ нагорный крестьянин, он
не степняк-домосед, что век свой на месте сидит, словно мед
киснет, и, опричь соседнего базара да разве еще своего уездного города, нигде
не бывает.
— Надоело! ты еще
не пивши говоришь уже, что
кисло.
Парень приподнялся, подпрыгнул, сорвал с дерева одно яблоко и подал его девке. Но парню и его девке, как и древле Адаму и Еве,
не посчастливилось с этим яблочком. Только что девка откусила кусочек и подала этот кусочек парню, только что они оба почувствовали на языках своих жестокую кислоту, как лица их искривились, потом вытянулись, побледнели…
не потому, что яблоко было
кисло, а потому, что они увидели перед собою строгую физиономию Трифона Семеновича и злорадно ухмыляющуюся рожицу Карпушки.
В самую патетическую минуту блондинка может зевнуть и сказать: «
Не забыть бы послать завтра за коленкором!» Выйдя замуж, они скоро
киснут, толстеют и вянут.
— Стыдись, Бельская, так отзываться о mademoiselle Арно, твоей наставнице. Она заботится о вас
не меньше меня. Она строгая — это правда, но добрая и справедливая, — усовещивала Кис-Кис.
На этот раз он никого
не вызвал, а молча подал письмо дежурной даме и исчез так же быстро, как вошел. Кис-Кис вскрыла конверт и, едва пробежав первую страницу мелко исписанного листка, громко позвала меня...
— Нет, нет,
не возьму, — повторяла Кис-Кис.
Слова Нины оправдались. Леночка Корсак
не достояла и половины службы: ей сделалось дурно. Ее едва успела подхватить стоявшая у стула Кис-Кис и при помощи другой классной дамы вывела из церкви.
— И чтобы это было в последний раз, — заметила еще Кис-Кис, — никаких больше подарков я
не приму.
Фрейлейн Генинг, Булочка или Кис-Кис, как ее прозвали институтки, вышла из своей комнаты, помещавшейся на другом конце коридора, около девяти часов и,
не дожидаясь звонка, повела нас, уже совсем готовых, на молитву. Дежурная пепиньерка Корсак, миниатюрная блондинка — «душка» Мани Ивановой, — особенно затянулась в свое серое форменное платье и казалась почти воздушной.
— Sie schlaft bleib'ruhig! (она спит, будь покойна!) — строже произнесла Кис-Кис и, видя, что я успокоилась, хотела было отойти от моей постели, но я
не пустила ее, схвативши за платье.