Неточные совпадения
Князь подошёл к ней. И тотчас же в глазах его Кити заметила смущавший её
огонек насмешки. Он подошёл к мадам Шталь и заговорил
на том отличном французском языке,
на котором столь немногие уже говорят теперь, чрезвычайно учтиво и мило.
— Я любила его, и он любил меня; но его мать не хотела, и он женился
на другой. Он теперь живет недалеко от нас, и я иногда вижу его. Вы не думали, что у меня тоже был роман? — сказала она, и в красивом лице ее чуть брезжил тот
огонек, который, Кити чувствовала, когда-то освещал ее всю.
Упав
на колени пред постелью, он держал пред губами руку жены и целовал ее, и рука эта слабым движением пальцев отвечала
на его поцелуи. А между тем там, в ногах постели, в ловких руках Лизаветы Петровны, как
огонек над светильником, колебалась жизнь человеческого существа, которого никогда прежде не было и которое так же, с тем же правом, с тою же значительностью для себя, будет жить и плодить себе подобных.
И что ж? эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтоб освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как
огонек, зажженный
на краю леса беспечным странником!
Посередине трещал
огонек, разложенный
на земле, и дым, выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше, расстилался вокруг такой густой пеленою, что я долго не мог осмотреться; у огня сидели две старухи, множество детей и один худощавый грузин, все в лохмотьях.
Уж мы различали почтовую станцию, кровли окружающих ее саклей, и перед нами мелькали приветные
огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье загудело и пошел мелкий дождь. Едва успел я накинуть бурку, как повалил снег. Я с благоговением посмотрел
на штабс-капитана…
— Бог приберег от такой беды, пожар бы еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий
огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел, как уголь, а такой был преискусный кузнец! и теперь мне выехать не
на чем: некому лошадей подковать.
Самгин видел, как отскакивали куски льда, обнажая остов баррикады, как двое пожарных, отломив спинку дивана, начали вырывать из нее мочальную набивку, бросая комки ее третьему, а он, стоя
на коленях, зажигал спички о рукав куртки; спички гасли, но вот одна из них расцвела, пожарный сунул ее в мочало, и быстро, кудряво побежали во все стороны хитренькие
огоньки, исчезли и вдруг собрались в красный султан; тогда один пожарный поднял над огнем бочку, вытряхнул из нее солому, щепки; густо заклубился серый дым, — пожарный поставил в него бочку, дым стал более густ, и затем из бочки взметнулось густо-красное пламя.
Она не укрощалась, хотя сердитые
огоньки в ее глазах сверкали как будто уже менее часто. И расспрашивала она не так назойливо, но у нее возникло новое настроение. Оно обнаружилось как-то сразу. Среди ночи она, вскочив с постели, подбежала к окну, раскрыла его и, полуголая, села
на подоконник.
Он хорошо помнил опыт Москвы пятого года и не выходил
на улицу в день 27 февраля. Один, в нетопленой комнате, освещенной жалким
огоньком огарка стеариновой свечи, он стоял у окна и смотрел во тьму позднего вечера, она в двух местах зловеще, докрасна раскалена была заревами пожаров и как будто плавилась, зарева росли, растекались, угрожая раскалить весь воздух над городом. Где-то далеко не торопясь вползали вверх разноцветные огненные шарики ракет и так же медленно опускались за крыши домов.
А Лютов неестественно, всем телом, зашевелился, точно под платьем его, по спине и плечам, мыши пробежали. Самгину эта сценка показалась противной, и в нем снова, но еще сильнее вспыхнула злость
на Алину, растеклась
на всех в этой тесной, неряшливой, скудно освещенной двумя
огоньками свеч, комнате.
Синий
огонек ее долго и упрямо мигал, прежде чем погаснуть; затем во тьме обнаружилось мутное пятно окна, оно было похоже
на широкое, мохнатое полотенце.
— Какие же данные? — тоже тихо спросил Самгин. Гогин остановился, повел плечами, зажег спичку и, глядя
на ее
огонек, сказал...
Глядя
на двуцветный
огонек свечи, он говорил себе...
В пекарне становилось все тише,
на печи кто-то уже храпел и выл, как бы вторя гулкому вою ветра в трубе. Семь человек за столом сдвинулись теснее, двое положили головы
на стол, пузатый самовар возвышался над ними величественно и смешно. Вспыхивали красные
огоньки папирос, освещая красивое лицо Алексея, медные щеки Семена, чей-то длинный, птичий нос.
Самгин, как всегда, слушал, курил и молчал, воздерживаясь даже от кратких реплик. По стеклам окна ползал дым папиросы, за окном, во тьме, прятались какие-то холодные огни, изредка вспыхивал новый
огонек, скользил, исчезал, напоминая о кометах и о жизни уже не
на окраине города, а
на краю какой-то глубокой пропасти, неисчерпаемой тьмы. Самгин чувствовал себя как бы наполненным густой, теплой и кисловатой жидкостью, она колебалась, переливалась в нем, требуя выхода.
— Не радостно жить, ничего не понимая, в каком-то тумане, где изредка
на минуту вспыхивает жгучий
огонек.
Дядя Хрисанф имел вид сугубо парадный; шлифованная лысина его торжественно сияла, и так же сияли ярко начищенные сапоги с лакированными голенищами.
На плоском лице его улыбки восторга сменялись улыбками смущения; глазки тоже казались начищенными, они теплились, точно
огоньки двух лампад, зажженных в емкой душе дяди.
Ночь была прозрачно светлая, — очень высоко, почти в зените бедного звездами неба, холодно и ярко блестела необыкновенно маленькая луна, и все вокруг было невиданно: плотная стена деревьев, вылепленных из снега, толпа мелких, черных людей у паровоза, люди покрупнее тяжело прыгали из вагона в снег, а вдали — мохнатые
огоньки станции, похожие
на золотых пауков.
«Мама хочет переменить мужа, только ей еще стыдно», — догадался он, глядя, как
на красных углях вспыхивают и гаснут голубые, прозрачные
огоньки. Он слышал, что жены мужей и мужья жен меняют довольно часто, Варавка издавна нравился ему больше, чем отец, но было неловко и грустно узнать, что мама, такая серьезная, важная мама, которую все уважали и боялись, говорит неправду и так неумело говорит. Ощутив потребность утешить себя, он повторил...
Красный
огонек угольной лампочки освещал полотнище ворот, висевшее
на одной петле, человека в тулупе, с медной пластинкой
на лбу, и еще одного, ниже ростом, тоже в тулупе и похожего
на копну сена.
Она жила
на углу двух улиц в двухэтажном доме, угол его был срезан старенькой, облезлой часовней; в ней, перед аналоем, качалась монашенка, — над черной ее фигуркой, точно вырезанной из дерева, дрожал рыжеватый
огонек, спрятанный в серебряную лампаду.
Закурив папиросу, она долго махала пред лицом своим спичкой, не желавшей угаснуть, отблески
огонька блестели
на стеклах ее пенсне. А когда спичка нагрела ей пальцы, женщина, бросив ее в пепельницу, приложила палец к губам, как бы целуя его.
— Плохой ты актер, — сказал он и, подойдя к окну, открыл форточку. В темноте колебалась сероватая масса густейшего снега, создавая впечатление ткани, которая распадается
на мелкие клочья. У подъезда гостиницы жалобно мигал взвешенный в снегу и тоже холодный
огонек фонаря. А за спиною бормотал Лютов.
Ближе к Таврическому саду люди шли негустой, но почти сплошной толпою,
на Литейном, где-то около моста, а может быть, за мостом,
на Выборгской, немножко похлопали выстрелы из ружей, догорал окружный суд, от него остались только стены, но в их огромной коробке все еще жадно хрустел огонь, догрызая дерево, изредка в огне что-то тяжело вздыхало, и тогда от него отрывались стайки мелких
огоньков, они трепетно вылетали
на воздух, точно бабочки или цветы, и быстро превращались в темно-серый бумажный пепел.
— А может быть, это — прислуга. Есть такое суеверие: когда женщина трудно родит — открывают в церкви царские врата. Это, пожалуй, не глупо, как символ, что ли. А когда человек трудно умирает — зажигают дрова в печи, лучину
на шестке, чтоб душа видела дорогу в небо: «
огонек на исход души».
Самгин почувствовал, что он теряет сознание, встал, упираясь руками в стену, шагнул, ударился обо что-то гулкое, как пустой шкаф. Белые облака колебались пред глазами, и глазам было больно, как будто горячая пыль набилась в них. Он зажег спичку, увидел дверь, погасил
огонек и, вытолкнув себя за дверь, едва удержался
на ногах, — все вокруг колебалось, шумело, и ноги были мягкие, точно у пьяного.
Была средина мая. Стаи галок носились над Петровским парком, зеркало пруда отражало голубое небо и облака, похожие
на взбитые сливки; теплый ветер помогал солнцу зажигать
на листве деревьев зеленые
огоньки. И такие же
огоньки светились в глазах Варвары.
Внизу в большой комнате они толпились, точно
на вокзале, плотной массой шли к буфету; он сверкал разноцветным стеклом бутылок, а среди бутылок, над маленькой дверью, между двух шкафов, возвышался тяжелый киот, с золотым виноградом, в нем — темноликая икона; пред иконой, в хрустальной лампаде, трепетал
огонек, и это придавало буфету странное сходство с иконостасом часовни.
Одну свечку погасили, другая освещала медную голову рыжего плотника, каменные лица слушающих его и маленькое, в серебряной бородке, лицо Осипа, оно выглядывало из-за самовара, освещенное
огоньком свечи более ярко, чем остальные, Осип жевал хлеб, прихлебывая чай, шевелился, все другие сидели неподвижно. Самгин, посмотрев
на него несколько секунд, закрыл глаза, но ему помешала дремать, разбудила негромкая четкая речь Осипа.
На небе ярко сверкнула, как живой глаз, первая звездочка, и в окнах дома замелькали
огоньки.
В комнате, в недопитой Марком чашке с ромом, ползал чуть мерцающий синий
огонек и, изредка вспыхивая, озарял
на секунду комнату и опять горел тускло, готовый ежеминутно потухнуть.
Едва они отъехали сажен десять от фрегата, как вдруг
на концах всех рей показались сначала искры, потом затеплились
огоньки, пока слабо, потом внезапно весь фрегат будто вспыхнул, и окрестность далеко озарилась фантастическим заревом бенгальских огней.
На мгновение в глазах Филиппа вспыхнул
огонек.
В груди у Половодова точно что жгло, язык пересох, снег попадал ему за раскрытый воротник шубы, но он ничего не чувствовал, кроме глухого отчаяния, которое придавило его как камень. Вот
на каланче пробило двенадцать часов… Нужно было куда-нибудь идти; но куда?.. К своему очагу, в «Магнит»? Пошатываясь, Половодов, как пьяный, побрел вниз по Нагорной улице. Огни в домах везде были потушены; глухая осенняя ночь точно проглотила весь город. Только в одном месте светил
огонек… Половодов узнал дом Заплатиной.
Огонек все разгорался в душе, и уже хотелось говорить, жаловаться
на жизнь…
Сквозь бледный мрак ночи зачернелась вдруг твердая масса строений, раскинутых
на огромном пространстве. Село Мокрое было в две тысячи душ, но в этот час все оно уже спало, и лишь кое-где из мрака мелькали еще редкие
огоньки.
Холм,
на котором я находился, спускался вдруг почти отвесным обрывом; его громадные очертания отделялись, чернея, от синеватой воздушной пустоты, и прямо подо мною, в углу, образованном тем обрывом и равниной, возле реки, которая в этом месте стояла неподвижным, темным зеркалом, под самой кручью холма, красным пламенем горели и дымились друг подле дружки два
огонька.
Картина была чудесная: около огней дрожало и как будто замирало, упираясь в темноту, круглое красноватое отражение; пламя, вспыхивая, изредка забрасывало за черту того круга быстрые отблески; тонкий язык света лизнет голые сучья лозника и разом исчезнет; острые, длинные тени, врываясь
на мгновенье, в свою очередь добегали до самых
огоньков: мрак боролся со светом.
Он как будто висел над самой землей густым тяжелым слоем;
на темно-синем небе, казалось, крутились какие-то мелкие, светлые
огоньки сквозь тончайшую, почти черную пыль.
Начинала всходить луна. И
на небе и
на земле сразу стало светлее. Далеко,
на другом конце поляны, мелькал
огонек нашего бивака. Он то замирал, то как будто угасал
на время, то вдруг снова разгорался яркой звездочкой.
Стояла китайская фанзочка много лет в тиши, слушая только шум воды в ручье, и вдруг все кругом наполнилось песнями и веселым смехом. Китайцы вышли из фанзы, тоже развели небольшой
огонек в стороне, сели
на корточки и молча стали смотреть
на людей, так неожиданно пришедших и нарушивших их покой. Мало-помалу песни стрелков начали затихать. Казаки и стрелки последний раз напились чаю и стали устраиваться
на ночь.
Все почувствовали прилив энергии и пошли бодрее. Как бы в ответ
на его слова впереди послышался отдаленный собачий лай. Еще один поворот, и мы увидели
огоньки. Это было китайское селение Сянь-ши-хеза [Сянь-ши-хэ-цзы — ароматная речка.].
Я поспешно вылез наружу и невольно закрыл глаза рукой. Кругом все белело от снега. Воздух был свежий, прозрачный. Морозило. По небу плыли разорванные облака; кое-где виднелось синее небо. Хотя кругом было еще хмуро и сумрачно, но уже чувствовалось, что скоро выглянет солнце. Прибитая снегом трава лежала полосами. Дерсу собрал немного сухой ветоши, развел небольшой
огонек и сушил
на нем мои обутки.
Теперь перед нами расстилалась равнина, покрытая сухой буро-желтой травой и занесенная снегом. Ветер гулял по ней, трепал сухие былинки. За туманными горами
на западе догорала вечерняя заря, а со стороны востока уже надвигалась холодная темная ночь.
На станции зажглись белые, красные и зеленые
огоньки.
Мы сели
на мулов; по дороге из Фраскати в Рим надобно было проезжать небольшою деревенькой; кой-где уже горели
огоньки, все было тихо, копыта мулов звонко постукивали по камню, свежий и несколько сырой ветер подувал с Апеннин.
Огонек, казалось, несся навстречу, и перед козаками показался шинок, повалившийся
на одну сторону, словно баба
на пути с веселых крестин.
У нас, мои любезные читатели, не во гнев будь сказано (вы, может быть, и рассердитесь, что пасичник говорит вам запросто, как будто какому-нибудь свату своему или куму), — у нас,
на хуторах, водится издавна: как только окончатся работы в поле, мужик залезет отдыхать
на всю зиму
на печь и наш брат припрячет своих пчел в темный погреб, когда ни журавлей
на небе, ни груш
на дереве не увидите более, — тогда, только вечер, уже наверно где-нибудь в конце улицы брезжит
огонек, смех и песни слышатся издалеча, бренчит балалайка, а подчас и скрипка, говор, шум…
В тумане двигаются толпы оборванцев, мелькают около туманных, как в бане,
огоньков. Это торговки съестными припасами сидят рядами
на огромных чугунах или корчагах с «тушенкой», жареной протухлой колбасой, кипящей в железных ящиках над жаровнями, с бульонкой, которую больше называют «собачья радость»…
Вдруг облачко дыма… сверкнул
огонек… И зверски рвет часовой пожарную веревку, и звонит сигнальный колокол
на столбе посреди двора… Тогда еще электрических звонков не было.