Неточные совпадения
Тарас поглядел
на этого Соломона, какого ещё не было
на свете, и получил некоторую надежду. Действительно, вид его мог внушить некоторое доверие: верхняя губа у него была просто страшилище; толщина ее, без сомнения, увеличилась от посторонних причин. В бороде у этого Соломона было только пятнадцать
волосков, и то
на левой стороне.
На лице у Соломона было столько знаков побоев, полученных за удальство, что он, без сомнения, давно потерял счет им и привык их считать за родимые пятна.
Оспа оставила неизгладимые следы
на его лице, сухом и желтоватом, с неприятным медным отблеском; иссиня-черные длинные волосы лежали сзади кольцами
на воротнике, спереди закручивались в ухарские виски; небольшие опухшие глазки глядели — и только;
на верхней губе торчало несколько
волосков.
— Постой, Катерина! ступай, мой ненаглядный Иван, я поцелую тебя! Нет, дитя мое, никто не тронет
волоска твоего. Ты вырастешь
на славу отчизны; как вихорь будешь ты летать перед козаками, с бархатною шапочкою
на голове, с острою саблею в руке. Дай, отец, руку! Забудем бывшее между нами. Что сделал перед тобою неправого — винюсь. Что же ты не даешь руки? — говорил Данило отцу Катерины, который стоял
на одном месте, не выражая
на лице своем ни гнева, ни примирения.
Веришь ли, никогда этого у меня ни с какой не бывало, ни с единою женщиной, чтобы в этакую минуту я
на нее глядел с ненавистью, — и вот крест кладу: я
на эту глядел тогда секунды три или пять со страшною ненавистью, — с тою самою ненавистью, от которой до любви, до безумнейшей любви — один
волосок!
Леон Эмбо, французик небольшого роста с пушистыми, холеными усами, всегда щегольски одетый по последней парижской моде. Он ежедневно подтягивал князю морщины, прилаживал паричок
на совершенно лысую голову и подклеивал
волосок к
волоску, завивая колечком усики молодившегося старика.
Здесь среди кустарниковой растительности еще можно видеть кое-каких представителей маньчжурской флоры, например: лещину, у которой обертка орехов вытянута в длинную трубку и густо усажена колючими
волосками; красноветвистый шиповник с сильно удлиненными плодами, сохраняющимися
на ветках его чуть ли не всю зиму; калину, дающую в изобилии сочные светло-красные плоды; из касатниковых — вьющуюся диоскорею, мужские и женские экземпляры которой разнятся между собой; актинидию, образующую густые заросли по подлесью, и лимонник с гроздьями красных ягод, от которых во рту остается легкий ожог, как от перца.
— Не понимаю вас, Афанасий Иванович; вы действительно совсем сбиваетесь. Во-первых, что такое «при людях»? Разве мы не в прекрасной интимной компании? И почему «пети-жё»? Я действительно хотела рассказать свой анекдот, ну, вот и рассказала; не хорош разве? И почему вы говорите, что «не серьезно»? Разве это не серьезно? Вы слышали, я сказала князю: «как скажете, так и будет»; сказал бы да, я бы тотчас же дала согласие, но он сказал нет, и я отказала. Тут вся моя жизнь
на одном
волоске висела; чего серьезнее?
Современное человечество переживает тяжелый кризис: все противоречия обострились до последнего предела, и ожидание мировой социальной катастрофы
на один лишь
волосок отделимо от ожидания катастрофы религиозной.
Все виденное и передуманное в последнее время вдруг встало предо мною, и я ужаснулся, до чего человек не защищен от случайностей,
на каком тонком
волоске висит всегда его здоровье.
Подставили стул, я влез
на него и, раскрыв зеленый шелковый положок, увидел спящего спеленанного младенца и заметил только, что у него
на головке черные
волоски.
— Где же твои
волоски? как шелк были! — приговаривала она сквозь слезы, — глаза светились, словно две звездочки; щеки — кровь с молоком; весь ты был, как наливное яблочко! Знать, извели лихие люди, позавидовали твоей красоте да моему счастью! А дядя-то чего смотрел? А еще отдала с рук
на руки, как путному человеку! Не умел сберечь сокровища! Голубчик ты мой!..
Она не могла нарадоваться, глядя, как Александр полнел, как
на щеки его возвращался румянец, как глаза оживлялись мирным блеском. «Только
волоски не растут, — говорила она, — а были как шелк».
— Да уж окажите благодеяние, — продолжала она, — вы наш друг, так любите нас, позовите Евсея и расспросите путем, отчего это Сашенька стал задумчивый и худой и куда делись его
волоски? Вы мужчина: вам оно ловчее… не огорчили ли его там? ведь есть этакие злодеи
на свете… все узнайте.
Княжна Маргарита не договаривалась о вознаграждении со своим поверенным. Отдав ему всецело самою себя, она также отдала в безотчетное распоряжение и доставшееся ей состояние, тем более, что считала его ничтожным
волоском того золотого руна,
на поиски которого она пошла с ним рука об руку.
Он застал Плавина в новеньком, с иголочки, вицмундире, с крестом
на шее, сидящего за средним столом; длинные бакенбарды его были расчесаны до последнего
волоска;
на длинных пальцах были отпущены длинные ногти; часы с какой-то необыкновенной уж цепочкой и с какими-то необыкновенными прицепляемыми к ней брелоками.
На руках у ней был полуторагодовой ребенок, в одной рубашонке, с голыми ножками, с разгоревшимися щечками, с белыми всклоченными
волосками, только что из колыбели.
Старик вынул из бумажника фотографию. В кресле сидит мужчина средних лет, гладко причесанный, елейного вида, с правильными чертами лица, окаймленного расчесанной
волосок к
волоску не широкой и не узкой бородой. Левая рука его покоится
на двух книгах,
на маленьком столике, правая держится за шейную часовую цепочку, сбегающую по бархатному жилету под черным сюртуком.
Я закрылся газетой (мне казалось, все
на меня смотрят) и скоро забыл о ресничном
волоске, о буравчиках, обо всем: так взволновало меня прочитанное. Одна короткая строчка: «По достоверным сведениям, вновь обнаружены следы до сих пор неуловимой организации, ставящей себе целью освобождение от благодетельного ига Государства».
Да, теперь именно так: я чувствую там, в мозгу, какое-то инородное тело — как тончайший ресничный
волосок в глазу: всего себя чувствуешь, а вот этот глаз с
волоском — нельзя о нем забыть ни
на секунду…
Все еще вперед — по инерции, — но медленней, медленней. Вот теперь «Интеграл» зацепился за какой-то секундный
волосок,
на миг повис неподвижно, потом
волосок лопнул — и «Интеграл», как камень, вниз — все быстрее. Так в молчании, минуты, десятки минут — слышен пульс — стрелка перед глазами все ближе к 12, и мне ясно: это я — камень, I — земля, а я — кем-то брошенный камень — и камню нестерпимо нужно упасть, хватиться оземь, чтоб вдребезги… А что, если… — внизу уже твердый, синий дым туч… — а что, если…
Еще
волосок; пауза; тихо; пульс. Затем — как по знаку какого-то сумасшедшего дирижера —
на всех трибунах сразу треск, крики, вихрь взвеянных бегом юниф, растерянно мечущиеся фигуры Хранителей, чьи-то каблуки в воздухе перед самыми моими глазами — возле каблуков чей-то широко раскрытый, надрывающийся от неслышного крика рот. Это почему-то врезалось острее всего: тысячи беззвучно орущих ртов — как
на чудовищном экране.
Я глядел
на ее бледное личико,
на бесцветные ее губы,
на ее черные, сбившиеся
на сторону, но расчесанные
волосок к
волоску и напомаженные волосы,
на весь ее туалет,
на эти розовые бантики, еще уцелевшие кой-где
на платье, — и понял окончательно всю эту отвратительную историю.
Эта дружба доживала свои последние дни, вися
на тонком
волоске, ежеминутно готовом оборваться; и восточный кузен очень чутко начинал это чувствовать, хотя все еще продолжал по-старому пользоваться карманом кузинки.
— Что, — соображал он, — если бы из них кто-нибудь знал,
на каком тонком-претонком
волоске я мотаюсь? Если бы только кто-нибудь из них пронюхал, что у меня под ногами нет никакой почвы, что я зависимее каждого из них и что пропустить меня и сквозь сито, и сквозь решето зависит вполне от одного каприза этой женщины?.. Как бы презирал меня самый презренный из них! И он был бы прав и тысячу раз прав.
В стороне от кургана одиноко стоял могучий и бодрый высокий старик. Его седая густая борода серебрилась
на солнце и, расчесанная
волосок к
волоску, лежала
на широких лацканах английского пальто. Что-то близко знакомое сверкнуло мне в этой стройной, энергичной фигуре и в его глубоких темных глазах, ласково взглянувших из-под седых бровей. Он поднял руку и, сделав отрицательный жест, сказал довольно чисто по-русски...
Сначала удельный период — князья жгут; потом татарский период — татары жгут; потом московский период — жгут, в реке топят и в синодики записывают; потом самозванщина — жгут, кресты целуют, бороды друг у дружки по
волоску выщипывают; потом лейб-кампанский период — жгут, бьют кнутом, отрезывают языки, раздают мужиков и пьют венгерское; потом наказ наместникам"како в благопотребное время
на законы наступать надлежит"; потом учреждение губернских правлений"како таковым благопотребным
на закон наступаниям приличное в законах же оправдание находить", а, наконец, и появление прокуроров"како без надобности в сети уловлять".
Лицо у него было отекшее, точно у младенца, страдающего водянкой в голове; глаза мутные, слезящиеся;
на бороде, в виде запятых, торчали четыре белые
волоска, по два с каждой стороны; над верхнею губой висел рыжеватый пух.
Он всех знает, переходит от одной дамы к другой,
волоски на лбу расчесаны, как у ее сына Мити, что-то такое всем шепчет.
Пепельные
волоски чуть пробивались
на подбородке, ушедшем тоже в клин, с ямкой посредине, хотя он и не был добр.
Рыдания прервали ее слова. Буксгевден и Нелидова были подруги по Смольному институту.
Волосок,
на котором висел граф Буксгевден, окончательно порвался.
Тупое чувство какой-то лени мешало Лунёву отвечать
на слова товарища. Безразличным взглядом он рассматривал возбуждённое, насмешливое лицо Павла и чувствовал, что укоры не задевают его души. Жёлтые
волоски в усах и
на подбородке Грачёва были как плесень
на его худом лице, и Лунёв смотрел
на них, равнодушно соображая...
Я раскрыл глаза сначала чуть
на один
волосок, потом несколько шире, и, наконец, уже не сам я, а неведомый ужас растворил их, так что я почувствовал их совсем круглыми, и при этом имел только одно желание: влипнуть в мою подушку, уйти в нее и провалиться…
— Да, холоден, как лед, и знает это и прикидывается пламенным. Худо то, — продолжал Лежнев, постепенно оживляясь, — что он играет опасную игру, — опасную не для него, разумеется; сам копейки,
волоска не ставит
на карту — а другие ставят душу…
На пороге комнаты стоит Наташа. Нет, не Наташа даже, а что-то едва похожее
на нее. Гладко-гладко прилизанные
волосок к
волоску кудри, точно смазанные гуммиарабиком, лежат как приклеенные к голове. Куцая, толстая, тоже совершенно мокрая косичка, туго заплетенная, торчком стоит сзади.
Со мной не было сачка, потому что я удил мелкую рыбу, и я должен был посылать за ним домой; итак, около получаса щука, проглотившая далеко крючок, билась и металась
на одном
волоске и не могла перегрызть его.
— Пикни же он грубое словечко, я ему глаза выцарапаю; мой Петенька и сучку царскую выпустит — посмей-ка он тогда тронуть
волоском! А вот быть по-нашему с Бироном; да я, господи прости! хочу скорей лишиться доброго имени, пускай называют меня шлюхой, неумойкой, такой-сякой, коли я не увижу головы врага нашего
на плахе, а вот быть, быть и быть…
Кабы не добрая моя душа, он вчера
волоска бы
на тебе не оставил.
И от него пахнуло
на меня тем же счастьем, что и от его ковров и кресел. Полный, здоровый, с красными щеками, с широкою грудью, вымытый, в ситцевой рубахе и шароварах, точно фарфоровый, игрушечный ямщик. У него была круглая, курчавая бородка — и ни одного седого
волоска, нос с горбинкой, а глаза темные, ясные, невинные.
Теперь чувство темпа достигает самой высшей напряженности и держится
на каком-то тонком
волоске, вот-вот готовом порваться. Та-та-та-та! — ровно отпечатывают по земле ноги Изумруда. Трра-трра-трра! — слышится впереди галоп белого жеребца, увлекающего за собой Изумруда. В такт бегу колеблются гибкие оглобли, и в такт галопу подымается и спускается
на седле мальчик, почти лежащий
на шее у лошади.
Старшина, пройдоха и взяточник Степан Малмыжский — мелкий прасол, угодник начальства, сумевший уверить «горлопанов», что им только и держатся оба сельских общества,
на которые разделено село Кладенец. Как ярко врезалась в память Теркина рыжая веснушчатая рожа Малмыжского и его «спинжак» и картуз
на вате, сережка в левом ухе, трепаная двуцветная бородка… Кажется, каждый
волосок в этой бородке он мог бы перечесть. Стоит ему закрыть глаза — и сейчас же старшина перед ним как живой.
Платонов. Ну а вот я так не могу похвалиться этим. Я разошелся с ним, когда у меня не было еще ни
волоска на подбородке, а в последние три года мы были настоящими врагами. Я его не уважал, он считал меня пустым человеком, и… оба мы были правы. Я не люблю этого человека! Не люблю за то, что он умер спокойно. Умер так, как умирают честные люди. Быть подлецом и в то же время не хотеть сознавать этого — страшная особенность русского негодяя!
Ведь посмотреть
на нынешних красавиц, и смех и жалость: волоски-то взбиты, что войлок, насалены, засыпаны французской мукою, животик перетянут так, что еле не перервется, исподницы напялены
на обручи: в колымагу садятся бочком; в двери входят — нагибаются.
Ярль Торгнир взглянул
на нее и со слезами послал птичке слово: «Утешь меня, добрая птичка!» И ласточка крылья сложила и, над его головой пролетев, уронила ему русый волос… золотой как горючий янтарь
волосок, а длиной в целый рост человека…
И влюбился Ярль Торгнир по тому
волоску в княжну Ингигерду, поехал и отыскал ее
на Руси, как и я отыскал тебя… тоже случайно… и, в объятиях сжав ее, так же как я здесь тебя обнимаю, был счастлив.
— Переехала-с… Елизавета Петровна очень этим расстроилась: стала плакать, метаться,
волоски даже
на себе рвала, кушать ничего не кушала, ночь тоже не изволила почивать, а поутру только было встала, чтоб умываться, как опять хлобыснулась
на постелю. «Марфуша! — кричит: — доктора мне!». Я постояла около них маненько: смотрю точно харабрец у них в горлышке начинает ходить; окликнула их раза два — три, — не отвечают больше, я и побежала к вам.
Некоторые из них как будто несут
на пышных подушках окладистые бороды, расчесанные
волосок к
волоску, так тучны они.
Народ, не примечая бегущего впереди школяра и также
волоска, коим тащится петух, смотрит
на необыкновенное положение птицы, удивляется, кричит:"Гляди, гляди! вот чудесия! сказился индик!"В воротах бурсы встречают победителя триумфом, а добычу, схвативши, немедленно зарезывают и,
на бегу, ощипывают перья и, чуть только вбегут
на кухню, кидают в котел.
На людях делаю вид, что даже не замечаю, а как одни, или во дворе за сараем поймаю, — был такой глухой угол, и он, дурак, ходил туда спасаться, — так или камнем его, или прижму поленом и начну
волоски выдергивать.
Похвастался воевода, а тут как раз писчик Терешка сбежал к мятежникам да еще подбросил
на воеводский двор «противное» письмо, в котором всячески обзывал старого воеводу и грозил ему выдергать по
волоску всю «поганую бороденку».
— Перестань, пожалуйста. Но послушай-ка, что я теперь тебе скажу. Я этого поединка ни под каким видом не допущу. Понимаешь? Вся эта глупость обрушится
на сестру. Извини: пока я жив… этому не бывать. Мы с тобой пропадем — туда и дорога, а ей еще долго надо жить и жить счастливо. Да, клянусь, — прибавил он с внезапным жаром, — всех других выдам, даже тех, которые были бы готовы всем пожертвовать для меня, а у ней
волоска никому тронуть не позволю.