Неточные совпадения
Поступая в познании естества, откроют, может быть, смертные тайную связь веществ духовных или нравственных с веществами телесными или естественными; что причина всех перемен, превращений, превратностей
мира нравственного или духовного зависит, может быть, от кругообразного вида нашего обиталища и других к солнечной системе принадлежащих
тел, равно, как и оно, кругообразных и коловращающихся…
Кто
мир нравственный уподобил колесу, тот, сказав великую истину, не иное что, может быть, сделал, как взглянул на круглый образ земли и других великих в пространстве носящихся
тел, изрек только то, что зрел.
И вдруг из того таинственного и ужасного, нездешнего
мира, в котором он жил эти двадцать два часа, Левин мгновенно почувствовал себя перенесенным в прежний, обычный
мир, но сияющий теперь таким новым светом счастья, что он не перенес его. Натянутые струны все сорвались. Рыдания и слезы радости, которых он никак не предвидел, с такою силой поднялись в нем, колебля всё его
тело, что долго мешали ему говорить.
Владимир отправился к Сучку с Ермолаем. Я сказал им, что буду ждать их у церкви. Рассматривая могилы на кладбище, наткнулся я на почерневшую четырехугольную урну с следующими надписями: на одной стороне французскими буквами: «Ci gît Théophile Henri, vicomte de Blangy» [Здесь покоится Теофиль Анри, граф Бланжи (фр.).]; на другой: «Под сим камнем погребено
тело французского подданного, графа Бланжия; родился 1737, умре 1799 года, всего жития его было 62 года»; на третьей: «
Мир его праху», а на четвертой...
— Какая-то таинственная сила бросает человека в этот
мир беззащитным, без разума и речи, затем, в юности, оторвав душу его от плоти, делает ее бессильной зрительницей мучительных страстей
тела.
Ходили по рукам полемические сочинения, в которых объяснялось, что горчица есть былие, выросшее из
тела девки-блудницы, прозванной за свое распутство горькою — оттого-де и пошла в
мир «горчица».
Это предполагает одухотворение, побеждающее «
мир» и его родовой закон, просветление
тела человеческого нездешним светом.
А сказано христианскому
миру, что больше нужно бояться убивающих душу, чем убивающих
тело.
Религиозное учение это состояло в том, что всё в
мире живое, что мертвого нет, что все предметы, которые мы считаем мертвыми, неорганическими, суть только части огромного органического
тела, которое мы не можем обнять, и что поэтому задача человека, как частицы большого организма, состоит в поддержании жизни этого организма и всех живых частей его.
Весь
мир есть одна телесность и одно
тело, в котором, однако, вполне индивидуально должна ощущать себя каждая телесная энтелехия.
Иначе говоря, смерть, в которой Федоров склонен был вообще видеть лишь род случайности и недоразумения или педагогический прием, есть акт, слишком далеко переходящий за пределы этого
мира, чтобы можно было справиться с ней одной «регуляцией природы», методами физического воскрешения
тела, как бы они ни были утонченны, даже с привлечением жизненной силы человеческой спермы в целях воскрешения или обратного рождения отцов сынами (на что имеются указания в учении Федорова).
И самое различие и противопоставление иудеев и языков только до времени и упразднено Крестом: «Христос есть
мир наш, соделавший из обоих одно — ποιήσας τα αμφότερα εν — и разрушивший стоявшую посреди преграду, упразднив вражду Плотию Своею, а закон заповедей учением, дабы из двух создать в себе самом одного — τους δύο κτίση εν αϋτφ είς ένα, нового человека, устрояя
мир и в одном
теле примирить обоих — τους αμφότερους εν ένΐ σώματι — с Богом посредством креста, убив вражду на нем» (Ефес. 2:24-6).
И то, что мы в
мире дальнем познаем как стремление каждого земного существа к своей идее, как эрос творчества, муку и тревогу всей жизни, то в
мире умопостигаемом, «в небе», есть предвечно завершенный блаженный акт, эротическое взаимопроникновение формы и материи, идеи и
тела, духовная, святая телесность.
Хула на
тело связана с метафизической хулой на
мир [Тем не менее Плотин остается еще настолько эллином, что отношение к мирозданию некоторых гностических сект, которое некоторые историки, в числе их Целлер, распространяют и на христианство (см.: Zeller. Die Phil. d. Gr. II, Th.
Так именно солнце, луна, звезды, ангелы получили назначение служить
миру и тем душам, которые, вследствие крайних уклонений ума, получили нужду в этих грубых и плотных
телах: ради этих именно существ, которым это было необходимо, устроен был и этот видимый
мир.
Ибо сверху донизу, т. е. от небесных сущностей до низших
тел этого
мира, всякий порядок природы постольку приближается к божественной ясности, проникает как понимание в сокрытое [Впрочем, по Эриугене, «и небесные силы необходимо несвободны от незнания, и им остаются неведомы тайны божественной мудрости» (II, стр.28).].
Хозяйственным трудом человек реализует для себя этот
мир, устрояет свое мировое
тело, реально его ощущает, осуществляя власть, изначально присущую ему.
Они разлучаются лишь после их схождения в этот
мир, каждая на свою сторону, и идут одушевлять два различных
тела, мужское и женское.
Эта внутренняя форма, осуществляющаяся в духовном
теле, остается недоступной нашему теперешнему опыту, скованному реальной пространственностью
мира.
Главное отличие человека от ангелов определяется тем, что ангелы не имеют
тела, подобного человеческому, которое содержит в себе начало плоти всего
мира.
Народ-художник, умным очам которого открылась нетленная красота
тела, не мог окончательно проклясть и осудить
тело, а Платон был слишком сыном своего народа и его религии, чтобы совершить такую измену национальному гению эллинства, — он, который умное видение этого
мира положил в основу своей философии.
Человек рассматривается здесь как представляющий собой совокупность нескольких оболочек или «
тел» и принадлежащий в этом качестве к нескольким
мирам или «планам».
Хотя благодать таинств действует, не насилуя свободы человека, таинственными и неисследимыми путями, тем не менее она религиозно оплодотворяет и питает его, а вместе и перерождает
мир, насыщая его
Телом Христовым и напояя Кровлю Его, исполняя его облагодатствованным веществом таинств и обрядов церковных, их теургической силою.
«После этой жизни нет возрождения: ибо четыре элемента с внешним началом удалены, а в них стояла с своим деланием и творением родительница; после этого времени она не имеет ожидать ничего иного, кроме как того, что, когда по окончании этого
мира начало это пойдет в эфир, сущность, как было от века, станет снова свободной, она снова получит
тело из собственной матери ее качества, ибо тогда пред ней явятся в ее матери все ее дела.
Однако вследствие своего падения не столько он владеет
миром, сколько
мир им, ибо пелена материальности тяжело нависла над
миром, и в «кожаные ризы» облечено его
тело.
Общение человека с
миром установляется не только знанием и властвованием, но и чувственностью, ибо
мир есть как бы внешнее
тело человека, как это обнаруживается в питании, в обмене веществ.
«Духовность» этих
тел или
миров, о которой повествует «Geisteswissenschaft» [Наука о духе (нем.).
Насколько в хозяйстве и через хозяйство (понятое в широком смысле) творится история, постольку в нем и через него создается историческое
тело человечества, которому надлежит «измениться» в воскресении, причем этим потенциальным
телом для человека является весь
мир.
Наружные признаки и явления финансового
мира служат для него так, как зубы животных служили для Кювье, лестницей, по которой он спускается в тайники общественной жизни: он по ним изучает силы, влекущие больное
тело к разложению.
Даже с практической стороны он не видит препятствия; необходимо отправиться в Среднюю Азию, эту колыбель религиозных движений, очистить себя долгим искусом, чтобы окончательно отрешиться от отягощающих наше
тело чисто плотских помыслов, и тогда вполне возможно подняться до созерцания абсолютной идеи, управляющей нашим духовным
миром.
Забудь о
мире и суетах его, забудь и о
теле своем, будь равнодушна ко всему, что в
мире.
Беречь ее не для чего, знай колоти, сколько хочется, одного берегись — мертвого
тела не сделай, чтоб суд не наехал да убытков и хлопот
миру не принес.
«Грядет
мира помышление греховно, борют мя окаянную страсти», — шепчет она, дрожа всем
телом.
Ругался
мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо дна, без покрышки сулил ей за то, что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому
телу навела на деревню… Что гусей было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему было посылано, что исправнику денег было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела с мужем жить, не умела в его делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
— Смертью все смирилось, — продолжал Пантелей. —
Мир да покой и вечное поминание!.. Смерть все мирит… Когда Господь повелит грешному
телу идти в гробную тесноту, лежать в холодке, в темном уголке, под дерновым одеялом, а вольную душеньку выпустит на свой Божий простор — престают тогда все счеты с людьми, что вживе остались… Смерть все кроет, Алексеюшка, все…
Поэтому ни в какой столице
мира (не исключая и Парижа) не происходит такой беспрерывной и несмолкаемой игры в забавные похождения и всякие формы эротизма, половой распущенности и торговли своим грешным
телом — и вовсе не в одной сфере проституции, а во всех классах общества.
Я не заметил ни одной известности политического или литературного
мира. Конечно, были газетные репортеры, и на другой день в нескольких оппозиционных газетах появились сочувственные некрологи, но проводы А.И. не имели и одной сотой торжественности и почета, с которыми парижская интеллигенция проводила
тело Тургенева тринадцать лет спустя.
Вера в естественное бессмертие сама по себе бесплодна и безотрадна; для этой веры не может быть никакой задачи жизни и самое лучшее поскорее умереть, смертью отделить душу от
тела, уйти из
мира.
Христос есть единственная, неповторимая точка соединения божеского и человеческого; только однажды в истории
мира можно было увидеть Бога во плоти, притронуться к Нему, прикоснуться к Его
телу, ощутить Его близость.
Сотни свежих окровавленных
тел людей, за 2 часа тому назад полных разнообразных, высоких и мелких надежд и желаний, с окоченелыми членами, лежали на росистой цветущей долине, отделяющей бастион от траншеи, и на ровном полу часовни Мертвых в Севастополе; сотни людей с проклятиями и молитвами на пересохших устах — ползали, ворочались и стонали, — одни между трупами на цветущей долине, другие на носилках, на койках и на окровавленном полу перевязочного пункта; а всё так же, как и в прежние дни, загорелась зарница над Сапун-горою, побледнели мерцающие звезды, потянул белый туман с шумящего темного моря, зажглась алая заря на востоке, разбежались багровые длинные тучки по светло-лазурному горизонту, и всё так же, как и в прежние дни, обещая радость, любовь и счастье всему ожившему
миру, выплыло могучее, прекрасное светило.
— Темп, — говорил он фараонам, — есть великое шестое чувство. Темп придает уверенность движениям, ловкость
телу и ясность мысли. Весь
мир построен на темпе. Поэтому, о! фараоны, ходите в темп, делайте приемы в темп, а главное, танцуйте в темп и умейте пользоваться темпом при фехтовании и в гимнастических упражнениях.
— Мое дело — «скачи, враже, як
мир каже», — шутливо сказал Барилочка, изменяя одним русским словом значение грустной пословицы: «Скачи, враже, як пан каже», выработавшейся в дни польского панованья. — А что до революции, то я и душой и
телом за революцию.
— В физиологии, как в науке о
теле, о материи, едва ли можно искать подтверждения этого явления чисто нравственного
мира. Вообще же можно сказать лишь одно, что первые впечатления юности всегда сильнее и продолжительнее в последующие годы.
Теперь Ромашов один. Плавно и упруго, едва касаясь ногами земли, приближается он к заветной черте. Голова его дерзко закинута назад и гордым вызовом обращена влево. Во всем
теле у него такое ощущение легкости и свободы, точно он получил неожиданную способность летать. И, сознавая себя предметом общего восхищения, прекрасным центром всего
мира, он говорит сам себе в каком-то радужном, восторженном сне...
Страх болезней сам становится болезнью и начинает повсюду видеть несуществующую опасность заразы, населяет
мир бациллами, со всех сторон атакующими человека, парализует возможность здравого восприятия своего
тела и нормального к нему отношения.
Под «плотью» тут, конечно, понимается не материальный состав моего
тела и
тела мира, а плоть духовная.
Но в то время, как функции
тела физиологичны и связаны с человеком, как с существом, принадлежащим к животному биологическому
миру, форма
тела связана с эстетикой.
Форма
тела совсем не есть материя, совсем не есть явление физического
мира, форма
тела не только душевна, но и духовна.
Таков весь объективированный
мир, все объективированное общество со своими объективированными
телами.
Общее дело должно состоять: «во 1-х, в обращении рождающей силы в воссозидающую и умерщвляющей в оживляющую, во 2-х, в собирании рассеянного праха и в совокуплении его в
тело, пользуясь для сего и лучистыми образами, или изображениями, оставляемыми волнами от вибраций всякой молекулы; и в 3-х, в регуляции земли, т. е. в управлении землею как кладбищем — управление же это состоит в последовательном воскрешении или воссоздании множества поколений умерших — в воскрешении для распространения через воскрешенных регуляции на все
миры, обитателей не имеющие» (с. 426).