Неточные совпадения
Аня.
Мама!..
Мама,
ты плачешь? Милая, добрая, хорошая моя
мама, моя прекрасная,
я люблю тебя…
я благословляю
тебя. Вишневый сад продан, его уже нет, это правда, правда, но
не плачь,
мама, у
тебя осталась жизнь впереди, осталась твоя хорошая, чистая душа… Пойдем со
мной, пойдем, милая, отсюда, пойдем!.. Мы насадим новый сад, роскошнее этого,
ты увидишь его, поймешь, и радость, тихая, глубокая радость опустится на твою душу, как солнце в вечерний час, и
ты улыбнешься,
мама! Пойдем, милая! Пойдем!..
Ты рад, что
я любил твою
маму, и даже
не верил, может быть, что
я любил ее?
— Ах, как жаль! Какой жребий! Знаешь, даже грешно, что мы идем такие веселые, а ее душа где-нибудь теперь летит во мраке, в каком-нибудь бездонном мраке, согрешившая, и с своей обидой… Аркадий, кто в ее грехе виноват? Ах, как это страшно! Думаешь ли
ты когда об этом мраке? Ах, как
я боюсь смерти, и как это грешно!
Не люблю я темноты, то ли дело такое солнце!
Мама говорит, что грешно бояться… Аркадий, знаешь ли
ты хорошо
маму?
— Ох,
ты очень смешной,
ты ужасно смешной, Аркадий! И знаешь,
я, может быть, за то
тебя всего больше и
любила в этот месяц, что
ты вот этакий чудак. Но
ты во многом и дурной чудак, — это чтоб
ты не возгордился. Да знаешь ли, кто еще над
тобой смеялся?
Мама смеялась,
мама со
мной вместе: «Экий, шепчем, чудак, ведь этакий чудак!» А ты-то сидишь и думаешь в это время, что мы сидим и
тебя трепещем.
— Ну и слава Богу! — сказала
мама, испугавшись тому, что он шептал
мне на ухо, — а то
я было подумала…
Ты, Аркаша, на нас
не сердись; умные-то люди и без нас с
тобой будут, а вот кто
тебя любить-то станет, коли нас друг у дружки
не будет?
— О,
ты ничего
не знаешь, Ламберт!
Ты страшно, страшно необразован… но
я плюю. Все равно. О, он
любит маму; он целовал ее портрет; он прогонит ту на другое утро, а сам придет к
маме; но уже будет поздно, а потому надо спасти теперь…
Не узнаешь
ты,
мама, никогда, как
я тебя тогда
любил!
— О, папа… папа… — шептала она,
не будучи в силах писать, так как глаза ее затуманивались слезами. — Как
я огорчила
тебя… Но
ты мне простишь… И
мама простит… Милые, дорогие мои… Ведь
я же теперь раба, раба его! Он говорит, что если
я не буду его слушаться, он опозорит
меня… И ко всему этому он
не любит меня… Что делать, что делать… Нет,
я не напишу вам этого, чтобы
не огорчать вас… Он честный человек, он честный…
—
Мама, дружок мой,
не спрашивай
меня об этом, это, может быть, в самом деле все пустяки, которые
я преувеличиваю; но их… как
тебе,
мама, выразить,
не знаю. Он хочет
любить то, чего
любить не может, он верит тем, кому
не доверяет; он слушается всех и никого… Родная! прости
мне, что
я тебя встревожила, и забудь о моей болтовне.
— Может быть, это
мне только показалось, но все же
я очень рада, что могу доказать
тебе сегодня, что
не только
я — это
ты видишь сама, — но и
мама тебя очень
любит.
— Никто
не учит
меня, деда! — смело крикнула
я. — Моя
мама, хоть
не молится на восток, как
ты и Бэлла, на она
любит вас, и аул твой она
любит, и горы, и скучает без
тебя и молится Богу, когда
ты долго
не едешь, и ждет
тебя на кровле… Ах, деда, деда,
ты и
не знаешь, как она
тебя любит!
— Юлико! — совсем уже ласково обратилась
я к нему, — а твоя
мама, разве она
тебя не любила?
— Деда! — неожиданно прозвучал среди наступившей тишины мой детский звонкий голос, —
ты злой, деда,
я не буду
любить тебя, если
ты не простишь
маму и будешь обижать папу! Возьми назад твой кишмиш и твои лепешки;
я не хочу их брать от
тебя, если
ты не будешь таким же добрым, как папа!
—
Не надо плакать,
мама, — снова ласкаясь к матери, начала Кора. — Видишь
ты,
я не думаю, чтобы можно было бы очень кого-нибудь
любить на земле… Так и
я, исключая
тебя, папы и…
Мне кажется, что теперь
ты не понимаешь урока, моя
мама… Если
ты его
любишь…
— Нет,
ты умна, — сказала Катя решительно и серьезно, — это
я знаю. Только раз
я утром встала и так
тебя полюбила, что ужас!
Ты мне во всю ночь снилась. Думаю,
я к
маме буду проситься и там буду жить.
Не хочу
я ее
любить,
не хочу! А на следующую ночь засыпаю и думаю: кабы она пришла, как и в прошлую ночь, а
ты и пришла! Ах, как
я притворялась, что сплю… Ах, какие мы бесстыдницы, Неточка!
— Мамочка!
мама! — сказала
я, всхлипывая, — за что
ты… за что
ты не любишь папу? — И рыдания
не дали
мне досказать.
— Так
ты не хочешь?
ты не хочешь. — шептал он
мне в каком-то исступлении, — так
ты, стало быть,
не хочешь
любить меня? Ну, хорошо же! теперь
я тебя брошу. Оставайся с
мамой, а
я от вас уйду и
тебя с собой
не возьму. Слышишь ли
ты, злая девчонка? слышишь ли
ты?
— На! — закричал он, всовывая
мне в руки деньги, — на! возьми их назад!
Я тебе теперь
не отец, слышишь ли
ты?
Я не хочу быть теперь твоим папой!
Ты любишь маму больше
меня! так и ступай к
маме! А
я тебя знать
не хочу! — Сказав это, он оттолкнул
меня и опять побежал по лестнице.
Я, плача, бросилась догонять его.
— Сашка!
не зли
меня, пожалуйста; под твой вальс ни одна собака танцевать
не станет! — волновалась Линочка и вдруг все свое негодование и страсть переносила на мать. —
Ты только напрасно,
мама, ругаешь Сашеньку, это ужасно — он
любит музыку, он только сам
не может, а когда
ты играешь эту твою тренди-бренди, он
тебя слушает так, как будто
ты ангельский хор!
Мне даже смешно, а он слушает.
Ты еще такого слушателя поищи! За такого слушателя
ты Бога благодарить должна!
Яков (
не сразу).
Я не умею ответить
тебе… Всё это случилось так вдруг и раздавило
меня.
Я жил один, точно крот, с моей тоской и любовью к
маме… Есть люди, которые обречены судьбою
любить всю жизнь одну женщину… как есть люди, которые всю жизнь пишут одну книгу…
Пётр (помолчав). Всё это странно.
Ты не любишь отца,
не уважаешь его, но
ты останавливаешь
меня, когда
я хочу сказать о нём то, что думаю. Почему? Почему так,
мама? Ведь
ты же сама рассказывала
мне о нём!
—
Не плачь,
мама!
Я буду очень
любить тебя. В игрушки играть
мне не хочется, но
я буду очень
любить тебя. Хочешь,
я прочту
тебе о бедной русалочке?..