Неточные совпадения
—
Мама! Я… я… не… — сказал он, стараясь
понять по ее выражению, что ожидает его за персик.
— Нет, вы
поймите,
мама, почему для него и для нее лучше нельзя придумать. Первое — она прелесть! — сказала Кити, загнув один палец.
— Оно и лучше, Агафья Михайловна, не прокиснет, а то у нас лед теперь уж растаял, а беречь негде, — сказала Кити, тотчас же
поняв намерение мужа и с тем же чувством обращаясь к старухе. — Зато ваше соленье такое, что
мама говорит, нигде такого не едала, — прибавила она, улыбаясь и поправляя на ней косынку.
—
Мама, душечка, голубушка! — закричал он, бросаясь опять к ней и обнимая ее. Как будто он теперь только, увидав ее улыбку, ясно
понял, что случилось. — Это не надо, — говорил он, снимая с нее шляпу. И, как будто вновь увидав ее без шляпы, он опять бросился целовать ее.
Выдумывать было не легко, но он
понимал, что именно за это все в доме, исключая Настоящего Старика, любят его больше, чем брата Дмитрия. Даже доктор Сомов, когда шли кататься в лодках и Клим с братом обогнали его, — даже угрюмый доктор, лениво шагавший под руку с
мамой, сказал ей...
— Отец мой несчастливо в карты играл, и когда, бывало, проиграется, приказывает
маме разбавлять молоко водой, — у нас было две коровы.
Мама продавала молоко, она была честная, ее все любили, верили ей. Если б ты знал, как она мучилась, плакала, когда ей приходилось молоко разбавлять. Ну, вот, и мне тоже стыдно, когда я плохо пою, —
понял?
— Отец жалуется, что любить трудно. Он даже кричал на
маму:
пойми, дура, ведь я тебя люблю. Видишь?
— Ах, папа, ты ничего не
понимаешь! Ты не можешь… ты не любил
маму!
—
Мама, вы меня убьете. Ваш Герценштубе приедет и скажет, что не может
понять! Воды, воды!
Мама, ради Бога, сходите сами, поторопите Юлию, которая где-то там завязла и никогда не может скоро прийти! Да скорее же,
мама, иначе я умру…
— Заезжайте к
мама. Она очень хочет вас видеть, — сказала она и, чувствуя, что она лжет, и он
понимает это, покраснела еще больше.
Аня(задумчиво). Шесть лет тому назад умер отец, через месяц утонул в реке брат Гриша, хорошенький семилетний мальчик.
Мама не перенесла, ушла, ушла без оглядки… (Вздрагивает.) Как я ее
понимаю, если бы она знала!
Аня.
Мама!..
Мама, ты плачешь? Милая, добрая, хорошая моя
мама, моя прекрасная, я люблю тебя… я благословляю тебя. Вишневый сад продан, его уже нет, это правда, правда, но не плачь,
мама, у тебя осталась жизнь впереди, осталась твоя хорошая, чистая душа… Пойдем со мной, пойдем, милая, отсюда, пойдем!.. Мы насадим новый сад, роскошнее этого, ты увидишь его,
поймешь, и радость, тихая, глубокая радость опустится на твою душу, как солнце в вечерний час, и ты улыбнешься,
мама! Пойдем, милая! Пойдем!..
Аня. Дачу свою около Ментоны она уже продала, у нее ничего не осталось, ничего. У меня тоже не осталось ни копейки, едва доехали. И
мама не
понимает! Сядем на вокзале обедать, и она требует самое дорогое и на чай лакеям дает по рублю. Шарлотта тоже. Яша тоже требует себе порцию, просто ужасно. Ведь у
мамы лакей Яша, мы привезли его сюда…
—
Мама, какая ты странная, — вступилась Надежда Васильевна. — Все равно мы с тобой не
поймем, если Сергей Александрыч будет рассказывать нам о своих делах по заводам.
— Да… но при теперешних обстоятельствах… Словом, вы
понимаете, что я хочу сказать. Мне совсем не до веселья, да и папа не хотел, чтобы я ехала. Но вы знаете, чего захочет
мама — закон, а ей пришла фантазия непременно вывозить нынче Верочку… Я и вожусь с ней в качестве бонны.
—
Мама, ты не
поняла Сергея Александрыча, — вступилась Надежда Васильевна.
— А я знаю! — кричала она в озлоблении. — Я знаю, что и вы такие же, как и я! Но у вас папа,
мама, вы обеспечены, а если вам нужно, так вы и ребенка вытравите,многие так делают. А будь вы на моем месте, — когда жрать нечего, и девчонка еще ничего не
понимает, потому что неграмотная, а кругом мужчины лезут, как кобели, — то и вы бы были в публичном доме! Стыдно так над бедной девушкой изголяться, — вот что!
Я тогда ничего не
понял, но дело состояло в том, что этот образ давно уже завещан был Макаром Ивановичем, на словах, Андрею Петровичу, и
мама готовилась теперь передать его.
— Да мало того, я и сама такая же; я тебя во всем
поняла. Знаешь ли ты, что и
мама такая же?
Он быстро вырвал из моей руки свою руку, надел шляпу и, смеясь, смеясь уже настоящим смехом, вышел из квартиры. Что мне было догонять его, зачем? Я все
понял и — все потерял в одну минуту! Вдруг я увидел
маму; она сошла сверху и робко оглядывалась.
— Твоя мать — совершенная противоположность иным нашим газетам, у которых что ново, то и хорошо, — хотел было сострить Версилов поигривее и подружелюбнее; но у него как-то не вышло, и он только пуще испугал
маму, которая, разумеется, ничего не
поняла в сравнении ее с газетами и озиралась с недоумением. В эту минуту вошла Татьяна Павловна и, объявив, что уж отобедала, уселась подле
мамы на диване.
Я знал, что
мама ничего не
понимает в науках, может быть, даже писать не умеет, но тут-то моя роль мне и нравилась.
— Ведь ты же,
мама,
понимаешь меня? Ты же была в свое время влюблена, прежде чем выйти замуж?
Но Александров блинного объедения не
понимает и к блинам особой страсти не чувствует. Съел парочку у
мамы, парочку у сестры Сони и стал усиленно готовиться ко вторичной встрече. Его стальные коньки, лежавшие без употребления более года в чулане, оказывается, кое-где успели заржаветь и в чем-то перепачкались; пришлось над ними порядочно повозиться, смазывая их керосином, обтирая теплым деревянным маслом и, наконец, полируя наждаком особенно неподатливые ржавчинки.
Они
поняли так, что я их не хочу простить, — вышли от меня и заплакали. Увидела их
мама, узнала, отчего они плачут, пришла ко мне; выяснилось, что тут недоразумение.
Мама все-таки попеняла мне, что я так грубо я небрежно обошелся с сестрами.
Помню, как я проснулся в темноте, вышел в столовую. Уже отобедали, дети с немкою Минной Ивановной ушли гулять, в столовой сидела одна
мама. Горела лампа, в окнах было темно. Я с затуманенной головой удивленно смотрел в окно и не мог
понять, как же в этакой черноте может кто-нибудь гулять.
— Я не так
понял маму. Она подробнее все рассказала мне, — она нисколько не сомневается, что ты веришь в бога, ей только было неприятно, что ты так необдуманно и грубо ответил сестрам, что они могли тебя
понять в нежелательном смысле… Еще раз прошу, прости, брат, меня!
— Я совсем не
понимаю, чего хочет от меня
мама… — наивно, жалобным тоном сказала она.
На суде близость товарищей привела Каширина в себя, и он снова, на мгновение, увидел людей: сидят и судят его и что-то говорят на человеческом языке, слушают и как будто
понимают. Но уже на свидании с матерью он, с ужасом человека, который начинает сходить с ума и
понимает это, почувствовал ярко, что эта старая женщина в черном платочке — просто искусно сделанная механическая кукла, вроде тех, которые говорят: «папа», «
мама», но только лучше сделанная. Старался говорить с нею, а сам, вздрагивая, думал...
— Вот видишь ли, видишь… Мне очень жаль расстаться с тобой, но я
понимаю маму… Ей со мной и тобой сразу тяжело расстаться, и к тому же я не хочу мешать твоей судьбе, пусть мы будем счастливы обе.
(Почерк Нинки.) — Я не
понимаю маму: все-таки она была революционеркой. Как она может иметь общение с той беспартийной шпаной, которая забилась от октябрьского нашего вихря в щелки всяких художественных и краеведческих музеев? Вчера сидел у нее один такой, — корректный, «вы изволили сказать», только крахмального воротничка не хватало.
—
Мама,
мама… — тоном упрека произнесла Зинаида Владимировна, святая наружность которой не помешала тотчас же
понять намек матери.
— Если ты урод — ты должен быть умным, иначе всем будет стыдно за тебя, папе,
маме и всем! Даже люди станут стыдиться, что в таком богатом доме есть маленький уродец. В богатом доме всё должно быть красиво или умно —
понимаешь?
Комнатку свою Саня содержит чисто, сама все приберет и уложит. За ней ходит девочка, Параша, из крестьянских подростков. Она не любит, чтобы Параша торчала тут целый день. И Федосеевну она редко допускает. Та живет во флигеле. Нянькой своей она не гнушается, только не любит, чтобы та смущала ее разными своими разговорами о
маме да намеками, каких она не желает
понимать.
Мне кажется, что теперь ты не
понимаешь урока, моя
мама… Если ты его любишь…
— Да, хорошая… — согласился Саша. — Ваша
мама по-своему, конечно, и очень добрая и милая женщина, но… как вам сказать? Сегодня утром рано зашел я к вам в кухню, а там четыре прислуги спят прямо на полу, кроватей нет, вместо постелей лохмотья, вонь, клопы, тараканы… То же самое, что было двадцать лет назад, никакой перемены. Ну, бабушка, бог с ней, на то она и бабушка; а ведь
мама небось по-французски говорит, в спектаклях участвует. Можно бы, кажется,
понимать.
—
Мама, выслушай меня! — проговорила Надя. — Умоляю тебя, вдумайся и
пойми! Ты только
пойми, до какой степени мелка и унизительна наша жизнь. У меня открылись глаза, я теперь все вижу. И что такое твой Андрей Андреич? Ведь он же не умен,
мама! Господи боже мой!
Пойми,
мама, он глуп!
— Мелочи! Я знаю, что это мелочи и что он даже не заметил, как это действует на
маму, и я на него за это ни крошечки не сержусь.
Понимаешь, это теперь ровно ничего не значило, кроме неловкости.
Увидел в синем дыму лицо молящейся матери и сперва удивился: «Как она сюда попала?» — забыл, что всю дорогу шел с нею рядом, но сейчас же
понял, что и это нужно, долго рассматривал ее строгое, как бы углубленное лицо и также одобрил: «Хорошая
мама: скоро она так же будет молиться надо мною!» Потом все так же покорно Саша перевел глаза на то, что всего более занимало его и все более открывало тайн: на две желтые, мертвые, кем-то заботливо сложенные руки.
У
мамы такой почерк, что она иногда напишет, а потом сама не
понимает, что она такое написала.
Я вполне
понимала мою милую подружку, потому что сама горела желанием поделиться радостью с
мамой и домашними. Мои баллы были немногим хуже княжны. Но все же я старалась изо всех сил быть не ниже первого десятка и успела в своем старании: я была пятою ученицей класса.
Петр. А рада — так больше делай да меньше разговаривай… (Степанида фыркает и уходит.)
Мама! Я вас не однажды просил поменьше разговаривать с ней… Ведь это же нехорошо, —
поймите вы, наконец! — вступать в интимные беседы с кухаркой… и выспрашивать у нее… разные разности! Нехорошо!
Надя (со слезами, но сдерживая их). Ничего вы не знаете, вот! И бедные богатым не родня… Моя
мама была бедная, хорошая… Вы не
понимаете бедных!.. Вы вот даже тетю Таню не
понимаете…
Пётр (сконфужен). Ты,
мама, неверно
поняла… я не о тебе думал…
Надежда. Мне страшно подумать, что будет из этой Верки! По-моему, она опасная девочка, так своенравна. Не
понимаю, чего смотрит
мама. И ты тоже становишься какой-то ненормальной. Впрочем, ты всегда такая была. Ты ничего не делаешь, это вредно! Вот помогала бы
маме следить за Верой, право, это нужно…
Пётр (тихо). Ты,
мама, скажи отцу, что я не буду ходить в гимназию. Мне говорить с ним… трудно, мы плохо
понимаем друг друга… Скажи — я дал пощёчину Максимову, когда он назвал отца зверем и подлецом… Теперь я
понимаю, что незаслуженно обидел этого мальчика… Хотя он не прав — какой же зверь отец? (Медленно и задумчиво.) Какой он зверь…
— Петруша, ты долго думал о том, что произошло, — проговорила она, взявши брата за рукав, и он
понял, как ей тяжело говорить. — Ты долго думал; скажи мне, можно ли рассчитывать, что
мама когда-нибудь примирится с Григорием… и вообще с этим положением?
Хирин (сурово). Позвольте, вы меня сбили! Вы —
мама да Катя, а я вот сбился и ничего не
понимаю.
— Прости, папа, но ведь это же получается такая бессмыслица, — офицер прижал красивую голову к плечу и развел руками, — ведь это же я не знаю, что такое.
Мама охает, ты толкуешь о какой-то смерти — ну из-за чего это? Как не стыдно, папа. Я всегда знал тебя за благоразумного, твердого человека, а теперь ты точно ребенок или нервная женщина. Прости, но я не
понимаю этого.
Борис.
Мама! Ты
пойми, что есть вещи, которых нельзя, так же нельзя, как нельзя летать. Так я не могу служить.