Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений,
Рукою стиснув пистолет,
Глядит на Ленского Евгений.
«Ну, что ж? убит», — решил сосед.
Убит!.. Сим страшным восклицаньем
Сражен, Онегин с содроганьем
Отходит и людей зовет.
Зарецкий бережно кладет
На сани труп оледенелый;
Домой везет он страшный клад.
Почуя мертвого, храпят
И бьются кони, пеной белой
Стальные мочат удила,
И
полетели как
стрела.
— В первый раз, как я увидел твоего коня, — продолжал Азамат, — когда он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами
летели из-под копыт его, в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех пор все мне опостылело: на лучших скакунов моего отца смотрел я с презрением, стыдно было мне на них показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя, просиживал я на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун твой с своей стройной поступью, с своим гладким, прямым, как
стрела, хребтом; он смотрел мне в глаза своими бойкими глазами, как будто хотел слово вымолвить.
Она
летела прямо на него: близкие звуки хорканья, похожие на равномерное наддирание тугой ткани, раздались над самым ухом; уже виден был длинный нос и шея птицы, и в ту минуту, как Левин приложился, из-за куста, где стоял Облонский, блеснула красная молния; птица, как
стрела, спустилась и взмыла опять кверху.
На рассвете, в пятницу, в туманах,
Стрелами по полю
полетев,
Смяло войско половцев поганых
И умчало половецких дев.
Захватили золота без счета,
Груду аксамитов и шелков,
Вымостили топкие болота
Епанчами красными врагов.
А червленый стяг с хоругвью белой,
Чёлку и копье из серебра
Взял в награду Святославич смелый,
Не желая прочего добра.
— Я, — говорит, — далеко не уйду, — только на ту гору поднимусь: мне траву нужно найти — ваш народ
лечить. Пойдем со мной; я с колодкой не убегу. А тебе завтра лук сделаю и
стрелы.
Значит, я, как
стрела,
летел кверху.
Бежит,
стрелой летит пароход. Берега то и дело меняются. Вот они крытые густой изумрудной зеленью, вот они обнаженные давними оползнями, разукрашенные белыми, зеленоватыми, бурыми и ясно-красными лентами опоки. Впереди желтеют пески левого берега и пески отмелей; видится, будто бы водный путь прегражден, будто не будет выхода ни направо, ни нáлево. Но вот выдвинулся крутой мыс, снизу доверху облепленный деревянными домиками, а под ним широкая, синеводная Сура, славная своими жирными, янтарными стерлядями.
Себя не помня, на легкой косно́й
стрелою летел разъяренный Марко Данилыч.
Сло́ва два молвил ловцам Самоквасов, и они, молодецки прыгнув в легкий ботник,
стрелой полетели на стрежень.
Лекарь приехал.
Стрелой полетел навстречу к нему Патап Максимыч. С рыданьем кинулся ему в ноги и, охватив колена, восклицал трепетным голосом...
Не стучит, не гремит, ни копытом говорит, безмолвно, беззвучно по синему небу
стрелой калено́й несется олень златорогий… [Златорогий олень, как олицетворение солнца, нередко встречается в старинных песнях, сказках и преданиях русского Севера.] Без огня он горит, без крыльев
летит, на какую тварь ни взглянет, тварь возрадуется… Тот олень златорогий — око и образ светлого бога Ярилы — красное солнце…
Не стучит, не гремит,
Ни копытом говорит,
Каленóй
стрелой летитМолодой олень!
Но, возбуждаясь вином, он делался излиятельнее, и тогда сквозь остроумные оценки событий и людей и красочные воспоминания проскальзывали и личные ноты горечи, и ядовитые
стрелы летели в тех, кого он всего больше презирал и ненавидел на родине.
Руслан!.. он точно!» И
стрелою К супругу пленница
летит, В слезах, трепеща, говорит: «Ты здесь… ты ранен… что с тобою?» Уже достигла, обняла: О ужас… призрак исчезает!
Летит коршун над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг останавливается в воздухе, точно задумавшись о скуке жизни, потом встряхивает крыльями и
стрелою несется над степью, и непонятно, зачем он летает и что ему нужно. А вдали машет крыльями мельница…
Зазвенел тугой татарский лук, спела тетива, провизжала
стрела, угодила Максиму в белу грудь, угодила каленая под самое сердце. Закачался Максим на седле, ухватился за конскую гриву; не хочется пасть добру молодцу, но доспел ему час, на роду написанный, и свалился он на сыру землю, зацепя стремя ногою. Поволок его конь по чисту полю, и
летит Максим, лежа навзничь, раскидав белые руки, и метут его кудри мать сыру-земли, и бежит за ним по полю кровавый след.
— Спроси у ветра, — отвечал Перстень, — откуда он? Спроси у волны перебежной, где живет она? Мы что
стрелы острые с тетивы
летим: куда вонзится калена
стрела, там и дом ее! В свидетели, — продолжал он, усмехаясь, — мы его княжеской милости не годимся. А если б мы за чем другим понадобились, приходи, старичина, к мельнику; он тебе скажет, как отыскать Ванюху Перстня!
Давно ожидаемая поездка наконец совершилась в светлый июньский день, когда четырехместная коляска Лаптева
стрелой полетела по дороге в Истокский завод; в коляске с набобом сидел один Прейн, а в ногах у них лежала ласково взвизгивавшая Brunehaut.
Да кто, какая честная душа не хотела бы
лететь к своим целям прямо как
стрела?
Мы в жизни розно шли: в объятиях покоя
Едва, едва расцвел и вслед отца-героя
В поля кровавые, под тучи вражьих
стрел,
Младенец избранный, ты гордо
полетел.
И вдруг я увидела то, чего никогда не забуду. Извилистая золотая
стрела молнии, сорвавшись с неба, ударила в соседний утес, и громадный кусок глыбы оторвался от скалы и
полетел в бездну, прямо в объятия ревущего горного потока. В ту же минуту отчаянный крик раздался по ту сторону утеса… Ответный крик вырвался из моей груди, и я потеряла сознание.
Одни из них стремятся достичь до купола небес плавным полетом сокола, широко распростирая крылья и как бы не двигая ими, другие — играют, кувыркаются в воздухе, снежным комом падают вниз и снова,
стрелою,
летят в высоту.
За кормой парохода — широкая полоса зеленоватой пены, над нею лениво носятся чайки; иногда неизвестно откуда является питон, вытянувшись, как сигара,
летит бесшумно над самою водой и вдруг вонзается в нее, точно
стрела.
В большом ауле, под горою,
Близ саклей дымных и простых,
Черкесы позднею порою
Сидят — о конях удалых
Заводят речь, о метких
стрелах,
О разоренных ими селах;
И с ними как дрался казак,
И как на русских нападали,
Как их пленили, побеждали.
Курят беспечно свой табак,
И дым, виясь,
летит над ними,
Иль, стукнув шашками своими,
Песнь горцев громко запоют.
«Иль что орла
стрелой пронзили люди,
Когда младой к светилу дня
летел,
Иль что поэт, зажавши рану груди,
Безмолвно пал и песни не допел».
Лодка была на середине, когда ее заметили с того берега. Песня сразу грянула еще сильнее, еще нестройнее, отражаясь от зеленой стены крупного леса, к которому вплоть подошла вырубка. Через несколько минут, однако, песня прекратилась, и с вырубки слышался только громкий и такой же нестройный говор. Вскоре Ивахин опять
стрелой летел к нашему берегу и опять устремился с новою посудиной на ту сторону. Лицо у него было злое, но все-таки в глазах проглядывала радость.
Военные обозреватели писали: «Лук согнулся, тетива напряглась до крайности, — и скоро смертоносная
стрела с страшною силою
полетит в самое сердце врага».
Не успели все челны пройти это место, как казаки увидели, что на весь правый берег Туры высыпали бог весть откуда взявшиеся тысячи татар. Путешественники в первую минуту были поражены этой неожиданностью. Тучи
стрел полетели на них, но одни перелетели, другие не долетели до казаков и попадали в воду.
Не прошло и получаса после того, как челны причалили к берегу, вдруг из чащи леса на казаков
полетела туча
стрел.
В казаков
полетело еще несколько
стрел, на которые они ответили новыми выстрелами.
За первой
стрелой появилась другая, третья, десятая и так далее,
летело по несколько
стрел разом.
Бывало, в ночь глухую
Заложим тройку удалую,
Поем, и свищем, и
стрелойЛетим над снежной глубиной.
Бывало, в ночь глухую,
Тая в груди отвагу злую,
Летим на тройке вороных,
Потешно сердцу удалых!
Мы, мразный ветр в себя вдыхая,
О прошлом вовсе забывая,
Поем, и свищем, и
стрелойЛетим над снежной глубиной.
В Архангельской губернии читается: «Встану я, раб божий, благословясь, пойду перекрестясь из дверей в двери, из дверей в ворота, в чистое поле; стану на запад хребтом, на восток лицом, позрю, посмотрю на ясное небо; со ясна неба
летит огненна
стрела; той
стреле помолюсь, покорюсь и спрошу ее: „Куда
полетела, огненна
стрела?“ — „В темные леса, в зыбучие болота, в сыроё кореньё!“ — „О ты, огненна
стрела, воротись и полетай, куда я тебя пошлю: есть на святой Руси красна девица (имярек), полетай ей в ретивое сердце, в черную печень, в горячую кровь, в становую жилу, в сахарные уста, в ясные очи, в черные брови, чтобы она тосковала, горевала весь день, при солнце, на утренней заре, при младом месяце, на ветре-холоде, на прибылых днях и на убылых Днях, отныне и до века“».
Мурзенко славился в войске Шереметева лихим наездничеством, личною храбростью, умением повелевать своими калмыцкими и башкирскими сотнями, которые на грозное гиканье его
летели с быстротою
стрелы, а нагайки его боялись пуще гнева пророка или самодельных божков; он славился искусством следить горячие ступни врагов, являться везде, где они его не ожидали, давать фельдмаршалу верные известия о положении и числе неприятеля, палить деревни, мызы, замки, наводить ужас на целую страну.
— Постойте-ка, братцы, попробуем мы, возьмет ли наш гостинец! — сказал один из дружинников и начал натягивать тетиву у лука, и когда
стрела, нацеленная в сидящего, готова была
полететь в цель, незнакомец, как бы придя в себя, нетерпеливо крикнул зычным голосом...
Осажденные обливали своих противников горячей смолой, пускали в них кучи
стрел, обламывали сами стены и скатывали их на русских. В дружинников
летели горящие головни, град
стрел, но они не отступали ни на шаг.
Для чего достал он из колчана своего острейшую из
стрел, намазал ее ядом, им же составленным: ядом сладким, горьким, восхищающим, умерщвляющим, возвышающим и унижающим; таковую
стрелу сей плутишка положил на свой лук и, поместясь в несравненные, серенькие, плутовские глазки, пустил из них свою
стрелу, которая,
полетев, попала мне прямо в сердце и пронзила его насквозь.
— Постойте-ка, братцы, попробуем мы, возьмет ли наш гостинец! — сказал один из дружинников и начал натягивать тетиву у лука, и когда
стрела, прицеленная в сидящего, готова была
полететь в цель, незнакомец, как бы придя в себя, нетерпеливо крикнул зычным голосом...
Молодой рыбак также взял весло, сел на нос лодки, и мы
полетели как
стрела к мельничному каузу.
— Мой путь. Но разве думает о пути
стрела, посланная сильной рукой? Она
летит и пробивает цель — покорная воле пославшего. Мне дано видеть, мне дано любить и что выйдет из этого видения, из этой любви, то и будет Его святая воля — мой подвиг, моя жертва.
Река лежала у ног их и, взволнованная лодкой, тихо плескалась о берег. Лодка
стрелой летела к лесу, оставляя за собой длинный след, блестевший на солнце, как серебро. Видно было, что Григорий смеялся, глядя на Машу, а она грозила ему кулаком.
Неоконченная фраза виснет в пространстве… Сомнение в моих силах удесятеряет их… Мощное усилие — толчок — бух!.. Лодка
летит, как
стрела, и я, по всем законам равновесия, шлепаюсь ничком в тину.
Ржевецкий побежал к дрожкам, ударил вожжами и
стрелой полетел к селу.
Это ловкое, стройное тело с рыжей головой напоминало мне древние
стрелы, — обмотанная смоляной паклей и зажженная,
летит в темной ночи
стрела на чье-то горе и разор.
В одном месте шумно сорвался матерый глухарь и
стрелой, низко и тяжело
полетел в саму чащу, точно брошенный сильной рукой тяжелый камень; затем спугнули несколько рябчиков и до десятка дупелей.
Жмигулина (у окна). Ишь пустилась! Как
стрела летит. А где бы ей придумать, кабы не я. Вот и собой хороша, да как ума-то нет, тоже плохо. Всему-то ее научи; смотри за ней, как за малым ребенком. Не научи я с мужем помириться, что бы было? Ссора да брань. Она бы, пожалуй, уступить не захотела; ну, значит, поминутно в доме стражение, а от соседей мараль. А теперь что хочешь делай; все шито да крыто будет.
Злись, ветер! Дуй, пока не лопнут щеки!
Вы, хляби вод, стремитесь ураганом,
Залейте башни, флюгера на башнях!
Вы, серные и быстрые огни,
Предвестники громовых тяжких
стрел,
Дубов крушители,
летите прямо
На голову мою седую! Гром небесный,
Всё потрясающий, разбей природу всю,
Расплюсни разом толстый шар земли
И разбросай по ветру семена,
Родящие людей неблагодарных!
Небо безмерное от сверкающего света. Солнце смеется и колдует. Очарованно мелькают у кустов ярко-зеленые мотыльки. Сорока вспорхнет, прямо, как
стрела,
летит в голую чащу леса и бессмысленно-весело стрекочет. Чужды липкие вопросы, которые ткал из себя сморщившийся, затемневший Хозяин. Где они? Тают, как испаренья этой земли, замершей от неведомого счастья. Отчего в душе такая широкая, такая чистая радость?