Неточные совпадения
На дороге ли ты отдал
душу Богу, или уходили тебя твои же приятели за какую-нибудь толстую и краснощекую солдатку, или пригляделись лесному бродяге ременные твои рукавицы и тройка приземистых, но крепких коньков, или, может, и сам,
лежа на полатях, думал, думал, да ни с того ни с другого заворотил в кабак, а потом прямо в прорубь, и поминай как звали.
Какая бы горесть ни
лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, все в минуту рассеется;
на душе станет легко, усталость тела победит тревогу ума.
Крестьяне речь ту слушали,
Поддакивали барину.
Павлуша что-то в книжечку
Хотел уже писать.
Да выискался пьяненький
Мужик, — он против барина
На животе
лежал,
В глаза ему поглядывал,
Помалчивал — да вдруг
Как вскочит! Прямо к барину —
Хвать карандаш из рук!
— Постой, башка порожняя!
Шальных вестей, бессовестных
Про нас не разноси!
Чему ты позавидовал!
Что веселится бедная
Крестьянская
душа?
Из цепей-крепей
на свободушку
Восемь тысяч
душ отпускается!»
Аммирал-вдовец
на столе
лежит…
Колода есть дубовая
У моего двора,
Лежит давно: из младости
Колю
на ней дрова,
Так та не столь изранена,
Как господин служивенькой.
Взгляните: в чем
душа!
Человек робкия
души и чувствовавший долго, может быть, тягость удручительныя неволи рыдал, орошая слезами своими скамью,
на которой ниц распростерт
лежал.
Все это так чинно, аккуратно
лежит на своем месте, что по одному этому порядку можно заключить, что у Карла Иваныча совесть чиста и
душа покойна.
Однако, странное дело, несмотря
на то, что она так готовилась не подчиниться взгляду отца, не дать ему доступа в свою святыню, она почувствовала, что тот божественный образ госпожи Шталь, который она месяц целый носила в
душе, безвозвратно исчез, как фигура, составившаяся из брошенного платья, исчезает, когда поймёшь, как
лежит это платье.
Таким образом, когда другие разъезжали
на обывательских по мелким помещикам, он, сидя
на своей квартире, упражнялся в занятиях, сродных одной кроткой и доброй
душе: то чистил пуговицы, то читал гадательную книгу, то ставил мышеловки по углам своей комнаты, то, наконец, скинувши мундир,
лежал на постеле.
И странно было ему это мгновениями: ведь уж написан был им самим себе приговор пером
на бумаге: «казню себя и наказую»; и бумажка
лежала тут, в кармане его, приготовленная; ведь уж заряжен пистолет, ведь уж решил же он, как встретит он завтра первый горячий луч «Феба златокудрого», а между тем с прежним, со всем стоявшим сзади и мучившим его, все-таки нельзя было рассчитаться, чувствовал он это до мучения, и мысль о том впивалась в его
душу отчаянием.
Они знают, что ждет Их,
на что Они обречены, и вольно грядут Себя отдать, совершить волю Пославшего: Она «принять орудие в сердце» [Неточная цитата из Евангелия от Луки: «И благословил их Симеон и сказал Марии, матери Его: се,
лежит сей
на падение и
на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, — и Тебе самой оружие пройдет
душу, — да откроются помышления многих сердец» (2:24...
Сотворение земли
лежит вне шести дней миротворения, есть его онтологический prius [См. прим. 22 к «Отделу первому».], и творческие акты отдельных дней предполагают своей основой первозданную землю: в ней отделяется свет от тьмы, твердь от воды, в ней создается земное уже небо, в котором двигнутся светила и полетят птицы,
на ней стекается земная вода, которая «произведет» пресмыкающихся, из нее образуется твердь или земная земля, которая произведет «
душу живую по роду ее, скотов и гадов и зверей земных» [Быт.
— Мертвые
души! О да, мертвые! Когда похоронишь меня, напиши
на могиле: «Здесь
лежит мертвая
душа!»
Подумай-ка хорошенько,
на чьей
душе лежит ее горькая жизнь?..
— Погляжу я
на Патапа Максимыча, — сказала Марфа Михайловна. — И весел кажется и разговорчив, а у него что-то
на душе лежит. Горе ль его крушит, али забота сушит?..
И потихоньку, не услыхала бы Дарья Сергевна, стала она
на молитву. Умною молитвою молилась, не уставной. В одной сорочке, озаренная дрожавшим светом догоравшей лампады, держа в руках заветное колечко, долго
лежала она ниц перед святыней. С горячими, из глубины непорочной
души идущими слезами долго молилась она, сотворил бы Господь над нею волю свою, указал бы ей, след ли ей полюбить всем сердцем и всею
душою раба Божия Петра и найдет ли она счастье в том человеке.
В Осиповке еще огней не вздували. По всей деревне мужички,
лежа на полатях, сумерничали; бабы, сидя по лавкам, возле гребней дремали; ребятишки смолкли, гурьбой забившись
на печи.
На улицах ни
души.
— Нет, Пантелей Прохорыч, хвори нет у меня никакой. Так что-то…
на душе лежит… — отвечал Алексей.
Фленушку Марья Гавриловна с собой привезла. Как увидела она Настю во гробе, так и ринулась
на пол без памяти… Хоть и не знала, отчего приключилась ей смертная болезнь, но чуяла, что
на душе ее грех
лежит.
— Губить тебя?.. Не бойся… А знаешь ли, криводушный ты человек, почему тебе зла от меня не будет? — сказал Патап Максимыч, сев
на кровать. — Знаешь ли ты это?.. Она, моя голубушка,
на исходе
души за тебя просила… Да… Не снесла ее душенька позору… Увидала, что от людей его не сокроешь — в могилу пошла… А кто виноват?.. Кто ее погубил?.. А она-то, голубушка,
лежа на смертном одре, Христом Богом молила — волосом не трогать тебя.
Это — странное свойство
души притупляться под влиянием привычки в совершенно определенном, часто очень узком отношении, оставаясь во всех остальных отношениях неизменною. Раньше я не мог себе представить, а теперь убежден, что даже тюремщик и палач способны искренне и горячо откликаться
на все доброе, если только это доброе
лежит вне сферы их специальности.
Письмо
на бланке
лежало на ночном столике в круге света от лампы, и рядом стояла спутница раздражительной бессонницы, с щетиной окурков, пепельница. Я ворочался
на скомканной простыне, и досада рождалась в
душе. Письмо начало раздражать.
Наутро первая моя мысль была о чем-то важном. О новой одежде?.. Она
лежала на своем месте, как вчера. Но многое другое было не
на своем месте. В
душе, как заноза,
лежали зародыши новых вопросов и настроений.
Детство часто беспечно проходит мимо самых тяжелых драм, но это не значит, что оно не схватывает их чутким полусознанием. Я чувствовал, что в
душе моего приятеля есть что-то, что он хранит про себя… Все время дорогой он молчал, и
на лбу его
лежала легкая складка, как тогда, когда он спрашивал о порке.
Как хорошо… И как печально. Мне вспоминается детство и деревня Коляновских… Точно прекрасное облако
на светлой заре
лежит в глубине
души это воспоминание… Тоже деревня, только совсем другая… И другие люди, и другие хаты, и как-то по — иному светились огни… Доброжелательно, ласково… А здесь…
Много ли, мало ли времени она
лежала без памяти — не ведаю; только, очнувшись, видит она себя во палате высокой беломраморной, сидит она
на золотом престоле со каменьями драгоценными, и обнимает ее принц молодой, красавец писаный,
на голове со короною царскою, в одежде златокованной, перед ним стоит отец с сестрами, а кругом
на коленях стоит свита великая, все одеты в парчах золотых, серебряных; и возговорит к ней молодой принц, красавец писаный,
на голове со короною царскою: «Полюбила ты меня, красавица ненаглядная, в образе чудища безобразного, за мою добрую
душу и любовь к тебе; полюби же меня теперь в образе человеческом, будь моей невестою желанною.
Вы увидите, как острый кривой нож входит в белое здоровое тело; увидите, как с ужасным, раздирающим криком и проклятиями раненый вдруг приходит в чувство; увидите, как фельдшер бросит в угол отрезанную руку; увидите, как
на носилках
лежит, в той же комнате, другой раненый и, глядя
на операцию товарища, корчится и стонет не столько от физической боли, сколько от моральных страданий ожидания, — увидите ужасные, потрясающие
душу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем ее выражении — в крови, в страданиях, в смерти…
На дне
души каждого
лежит та благородная искра, которая сделает из него героя; но искра эта устает гореть ярко — придет роковая минута, она вспыхнет пламенем и осветит великие дела.
Придя к себе, Ромашов, как был, в пальто, не сняв даже шашки, лег
на кровать и долго
лежал, не двигаясь, тупо и пристально глядя в потолок. У него болела голова и ломило спину, а в
душе была такая пустота, точно там никогда не рождалось ни мыслей, ни вспоминаний, ни чувств; не ощущалось даже ни раздражения, ни скуки, а просто
лежало что-то большое, темное и равнодушное.
Потом случилось что-то странное. Ромашову показалось, что он вовсе не спал, даже не задремал ни
на секунду, а просто в течение одного только момента
лежал без мыслей, закрыв глаза. И вдруг он неожиданно застал себя бодрствующим, с прежней тоской
на душе. Но в комнате уже было темно. Оказалось, что в этом непонятном состоянии умственного оцепенения прошло более пяти часов.
Бедный Круциферский все это время
лежал на траве; он так искренно, так от
души желал умереть, что будь это во время дамского управления Парок, они бы не вытерпели и перерезали бы его ниточку.
Монахини не договорили, как в комнате раздался
душу раздирающий крик, и
на кресле, откинувшись
на спинку,
лежал бездыханный труп Петра Валерьяновича Хвостова.
Она любила думать о себе, как о мертвой:
лежит она, раба божия Татьяна, в сосновом гробу, скрестив
на груди отработавшие руки, тихо и Мирно
лежит, и один бог видит ее материнскую
душу.
И еще:
на душе у меня было гораздо спокойнее — во флигельке
лежали семь мужчин и пять женщин, и с каждым днем таяла у меня
на глазах звездная сыпь.
Я начал делать у себя тщательный боковой пробор
на голове, приглаживал мокрою щеткою волосы, чтоб
лежали, как я хотел; из-за серебряно-позументного воротника синего мундирчика стал выпускать крахмальный воротничок.
На собственные деньги купил маленький флакон духов и
надушил себе платок.
— Ох-ох-ох! — сказал старик, тяжело вздыхая, —
лежит Афанасий Иваныч
на дороге изрубленный! Но не от меча ему смерть написана. Встанет князь Афанасий Иваныч, прискачет
на мельницу, скажет: где моя боярыня-душа, зазноба ретива сердца мово? А какую дам я ему отповедь? Не таков он человек, чтобы толковать с ним. Изрубит в куски!
— Досталось, да не нам! — сказал Поддубный, садясь к огню. — Вот, ребятушки, много у меня
лежало грехов
на душе, а сегодня, кажись, половину сбыл!
И сказал им притчу: у одного богатого человека был хороший урожай в поле; и он рассуждал сам с собой: что мне делать? некуда мне собрать плодов моих. И сказал: вот что сделаю: сломаю житницы мои и построю бòльшие, и соберу туда весь хлеб мой и всё добро мое, и скажу
душе моей:
душа! много добра
лежит у тебя
на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись. Но бог сказал ему: безумный! в сию ночь
душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?
Затем все лето провел я в Софьине безвыездно, и было мне некогда даже подумать о городе, но воспоминание о стройной белокурой женщине оставалось во мне все дни; я не думал о ней, но точно легкая тень ее
лежала на моей
душе.
На душе у доктора
лежало камнем одно обстоятельство, которое являлось тучкой
на его небе, — это проклятый заговор, в котором он участвовал.
Луша даже засмеялась, хотя
на душе у ней было тяжело, точно там
лежал какой камень.
Мужики, не пущенные
на выходах казаками, разбежались кое-как по избам, а крестьяне соседних деревень, окруженные конвоем, были согнаны
на господский двор, и там — кто
лежа, кто сидя
на земле — ожидали решения своей участи. Казачьи патрули разъезжали вокруг села, за околицами, и не выпускали из Снежков ни единой
души.
Это — существо непостижимой сложности, вместилище бесконечного вихря мыслей; как бы я ни относился к нему, он является частью меня самого, живет где-то во мне, я о нем думаю, и тень
души его
лежит на моей
душе.
На ней
лежал след страдания тяжелого и долгого, но страдания не очищающего и возвышающего
душу, а гнетущего страхом и досадой.
Однако Грас Паран, выждав время, начал жестокую борьбу, поставив задачей жизни — убрать памятник; и достиг того, что среди огромного числа родственников, зависящих от него людей и людей подкупленных был поднят вопрос о безнравственности памятника, чем привлек
на свою сторону людей, бессознательность которых ноет от старых уколов, от мелких и больших обид, от злобы, ищущей лишь повода, — людей с темными, сырыми ходами
души, чья внутренняя жизнь скрыта и обнаруживается иногда непонятным поступком, в основе которого, однако,
лежит мировоззрение, мстящее другому мировоззрению — без ясной мысли о том, что оно делает.
Санин зашел в нее, чтобы выпить стакан лимонаду; но в первой комнате, где, за скромным прилавком,
на полках крашеного шкафа, напоминая аптеку, стояло несколько бутылок с золотыми ярлыками и столько же стеклянных банок с сухарями, шоколадными лепешками и леденцами, — в этой комнате не было ни
души; только серый кот жмурился и мурлыкал, перебирая лапками
на высоком плетеном стуле возле окна, и, ярко рдея в косом луче вечернего солнца, большой клубок красной шерсти
лежал на полу рядом с опрокинутой корзинкой из резного дерева.
Снегурочка, обманщица, живи,
Люби меня! Не призраком
лежалаСнегурочка в объятиях горячих:
Тепла была; и чуял я у сердца,
Как сердце в ней дрожало человечье.
Любовь и страх в ее
душе боролись.
От света дня бежать она молила.
Не слушал я мольбы — и предо мною
Как вешний снег растаяла она.
Снегурочка, обманщица не ты:
Обманут я богами; это шутка
Жестокая судьбы. Но если боги
Обманщики — не стоит жить
на свете!
Мне об это самое место начальство праведное целую рощу перевело… Так полосовали, не вроде Орлова, которого добрая
душа, майор, как сына родного обласкал… А нас, бывало, выпорют, да в госпиталь
на носилках или просто
на нары бросят —
лежи и молчи, пока подсохнет.
Татьяну Берестову похоронили
на кладбище, тоже расположенном при церкви, и над ее могилой водрузили большой черный деревянный крест с белой надписью, просто гласившей с одной стороны креста: «Здесь
лежит тело рабы Божьей Татьяны Никитиной Берестовой», а с другой: «Упокой, Господи,
душу ее в селениях праведных».
Еще сильнее рассердился Комар Комарович и полетел. Действительно, в болоте
лежал медведь. Забрался в самую густую траву, где комары жили с испокон веку, развалился и носом сопит, только свист идет, точно кто
на трубе играет. Вот бессовестная тварь!.. Забрался в чужое место, погубил напрасно столько комариных
душ да еще спит так сладко!