Неточные совпадения
«Разведчик. Соглядатай. Делает карьеру радикала, для
того чтоб играть роль Азефа. Но как бы
то ни было, его насмешка над красивой жизнью — это насмешка хама, о котором писал Мережковский, это отрицание
культуры сыном трактирщика и — содержателя публичного дома».
Взвешивая на ладони один из пяти огромных
томов Мориса Каррьера «Искусство в связи с общим развитием
культуры», он говорил...
— «Людей, говорит, моего класса, которые принимают эту философию истории как истину обязательную и для них, я, говорит, считаю ду-ра-ка-ми, даже — предателями по неразумию их, потому что неоспоримый закон подлинной истории — эксплоатация сил природы и сил человека, и чем беспощаднее насилие —
тем выше
культура». Каково, а? А там — закоренелые либералы были…
— Мы — это
те силы России, которые создали ее международное блестящее положение, ее внутреннюю красоту и своеобразную
культуру.
— Но
культура эта, недоступная мужику, только озлобляла его, конечно, хотя мужик тут — хороший, умный мужик, я его насквозь знаю, восемь лет работал здесь. Мужик, он — таков: чем умнее,
тем злее! Это — правило жизни его.
Классовый идиотизм буржуазии выражается, между прочим, в
том, что капитал не заинтересован в развитии
культуры, фабрикант создает товар, но нимало не заботится о культурном воспитании потребителя товаров у себя дома, для него идеальный потребитель — живет в колониях…
Говорили о
том, что Россия быстро богатеет, что купечество Островского почти вымерло и уже не заметно в Москве, что возникает новый слой промышленников, не чуждых интересам
культуры, искусства, политики.
— Ну, — раздвоились: крестьянская, скажем, партия, рабочая партия, так! А которая же из них возьмет на себя защиту интересов нации,
культуры, государственные интересы? У нас имперское великороссийское дело интеллигенцией не понято, и не заметно у нее желания понять это. Нет, нам необходима третья партия, которая дала бы стране единоглавие, так сказать. А
то, знаете, все орлы, но домашней птицы — нет.
Оживляясь, он говорил о
том, что сословия относятся друг к другу иронически и враждебно, как племена различных
культур, каждое из них убеждено, что все другие не могут понять его, и спокойно мирятся с этим, а все вместе полагают, что население трех смежных губерний по всем навыкам, обычаям, даже по говору — другие люди и хуже, чем они, жители вот этого города.
Он неохотно и ‹не› очень много затратил времени на этот труд, но затраченного оказалось вполне достаточно для
того, чтоб решительно не согласиться с философией истории, по-новому изображающей процесс развития мировой
культуры.
— Вражда к женщине началась с
того момента, когда мужчина почувствовал, что
культура, создаваемая женщиной, — насилие над его инстинктами.
— «Русская интеллигенция не любит богатства». Ух ты! Слыхал? А может, не любит, как лиса виноград? «Она не ценит, прежде всего, богатства духовного,
культуры,
той идеальной силы и творческой деятельности человеческого духа, которая влечет его к овладению миром и очеловечению человека, к обогащению своей жизни ценностями науки, искусства, религии…» Ага, религия? — «и морали». — Ну, конечно, и морали. Для укрощения строптивых. Ах, черти…
— «Победа над идеализмом была в
то же время победой над женщиной». Вот — правда! Высота
культуры определяется отношением к женщине, — понимаешь?
Наконец мы, более или менее, видели четыре нации, составляющие почти весь крайний восток. С одними имели ежедневные и важные сношения, с другими познакомились поверхностно, у третьих были в гостях, на четвертых мимоходом взглянули. Все четыре народа принадлежат к одному семейству если не по происхождению, как уверяют некоторые, производя, например, японцев от курильцев,
то по воспитанию, этому второму рождению, по
культуре, потом по нравам, обычаям, отчасти языку, вере, одежде и т. д.
Это означает радикально иное отношение к государству и
культуре, чем
то, которое было доныне у русских людей.
В Париже — последнее истончение
культуры, великой и всемирной латинской
культуры, перед лицом которой
культура Германии есть варварство, и в
том же Париже — крайнее зло новой
культуры, новой свободной жизни человечества — царство мещанства и буржуазности.
И в путях империалистической политики было много злого, порожденного ограниченной неспособностью проникать в души
тех культур и рас, на которые распространялось империалистическое расширение, была слепота к внешним задачам человечества.
В таком направлении русской мысли была
та правда, что для русского сознания основная
тема —
тема о Востоке и Западе, о
том, является ли западная
культура единственной и универсальной и не может ли быть другого и более высокого типа
культуры?
Некоторые славянофильствующие и в наши горестные дни думают, что если мы, русские, станем активными в отношении к государству и
культуре, овладевающими и упорядочивающими, если начнем из глубины своего духа создавать новую, свободную общественность и необходимые нам материальные орудия, если вступим на путь технического развития,
то во всем будем подобными немцам и потеряем нашу самобытность.
Русь совсем не свята и не почитает для себя обязательно сделаться святой и осуществить идеал святости, она — свята лишь в
том смысле, что бесконечно почитает святых и святость, только в святости видит высшее состояние жизни, в
то время как на Западе видят высшее состояние также и в достижениях познания или общественной справедливости, в торжестве
культуры, в творческой гениальности.
Если мировая война будет еще долго продолжаться,
то все народы Европы со старыми своими
культурами погрузятся во
тьму и мрак.
Но духовная
культура России,
то ядро жизни, по отношению к которому сама государственность есть лишь поверхностная оболочка и орудие, не занимает еще великодержавного положения в мире.
Другие народы немец никогда не ощущает братски, как равные перед Богом, с принятием их души, он всегда их ощущает, как беспорядок, хаос,
тьму, и только самого себя ощущает немец, как единственный источник порядка, организованности и света,
культуры для этих несчастных народов.
И всего более должна быть Россия свободна от ненависти к Германии, от порабощающих чувств злобы и мести, от
того отрицания ценного в духовной
культуре врага, которое есть лишь другая форма рабства.
Но зло, творимое
культурой, как и зло, творимое войной, — вторично, а не первично, оно — ответ на зло изначальное, на
тьму, обнимающую первооснову жизни.
Религия германизма сознает германский народ
той единственной чистой арийской расой, которая призвана утверждать европейскую духовную
культуру не только усилиями духа, но также кровью и железом.
В этой
тьме многое должно погибнуть и многое народиться, как в нашествии варваров на античную
культуру.
Константинополь —
те ворота, через которые
культура Западной Европы может пойти на Восток, в Азию и в Африку.
А все своеобразие польской
культуры определялось
тем, что в ней католичество преломлялось в славянской душе.
Поистине всякий человек есть конкретный человек, человек исторический, национальный, принадлежащий к
тому или иному типу
культуры, а не отвлеченная машина, подсчитывающая свои блага и несчастья.
Я думаю, что в основе всей
культуры лежит
та же вина, что и в основе войны, ибо вся она в насилии рождается и развивается.
И в нервно-впечатлительной, утонченной
культуре Франции это чувствуется сильнее, чем где бы
то ни было.
Темные разрушительные силы, убивающие нашу родину, все свои надежды основывают на
том, что во всем мире произойдет страшный катаклизм и будут разрушены основы христианской
культуры.
Кто не допускает особого религиозного удостоверения и отрицает особый орган религиозного ведения,
тот должен в изумлении остановиться пред всемирно-историческим фактом религии как каким-то повальным, массовым гипнозом и помешательством [Интересно наблюдать, в какие безысходные трудности попадают
те из историков «
культуры», которые лишены внутреннего понимания религии, но и не имеют достаточно прямолинейности, чтобы совершенно отмести, как хлам и предрассудки или «надстройку» на каком-нибудь «базисе», религиозные верование и культ.].
Целые исторические эпохи, особенно богатые творчеством, отмечены
тем, что все основные элементы «
культуры» были более или менее тесно связаны с культом, имели сакральный характер: искусство, философия, наука, право, хозяйство.
Тем самым искусство становится каноничным и подзаконным: «александрийство», «парнасство», «академизм» [«Александрийство» —
культура кон. IV — кон.
Та пора в истории человечества действительно может рассматриваться как потерянный рай
культуры, когда просто и мудро разрешались столь трагически обостренные ныне вопросы.
Ему остается чужда духовная ограниченность позитивизма,
то миродовольство, которым отравлены и философия, и наука, — оно чувствует себя залетным гостем, вестником из иного мира, и составляет наиболее религиозный элемент внерелигиозной
культуры.
Тема об отношении к человеческой
культуре, к культурным ценностям и продуктам есть уже вторичная и производная.
Интересно, что в
то время очень хотели преодолеть индивидуализм, и идея «соборности», соборного сознания, соборной
культуры была в известных кругах очень популярна.
Но возрастание эсхатологического чувства и сознания говорит о
том, что серединное человеческое царство, царство
культуры по преимуществу, начинает разлагаться и кончается.
Преобладали
темы по философии истории и философии
культуры.
Западные культурные люди рассматривают каждую проблему прежде всего в ее отражениях в
культуре и истории,
то есть уже во вторичном.
При этом
тема эта превращается в довольно банальный вопрос о
том, оправдывает ли христианство творчество
культуры,
то есть, другими словами, не является ли христианство принципиально обскурантским?
То было вместе с
тем проповедью органической
культуры в противоположность критической
культуре просвещения.
Значение Вольной академии духовной
культуры было в
том, что в эти тяжелые годы она была, кажется, единственным местом, в котором мысль протекала свободно и ставились проблемы, стоявшие на высоте качественной
культуры.
Моя
тема была: возможен ли и как возможен переход от символического творчества продуктов
культуры к реалистическому творчеству преображенной жизни, нового неба и новой земли.
Вряд ли Плеханов, по недостатку философской
культуры, вполне понял
то, что я говорил.
Французы, замкнутые в своей
культуре, сказали бы, что они находятся в стадии высокой
культуры (цивилизации), русские же еще не вышли из стадии «природы»,
то есть варварства.
Было что-то неожиданное в
том, что человек такой необыкновенной утонченности, такой универсальной
культуры народился в России.