Неточные совпадения
«Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его за
ухо, — говори, куда ты ночью таскался, с узлом, а?» Вдруг мой слепой заплакал,
закричал, заохал: «Куды я ходив?.. никуды не ходив… с узлом? яким узлом?» Старуха
на этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще
на убогого! за что вы его? что он вам сделал?» Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.
Вдруг Жиран завыл и рванулся с такой силой, что я чуть было не упал. Я оглянулся.
На опушке леса, приложив одно
ухо и приподняв другое, перепрыгивал заяц. Кровь ударила мне в голову, и я все забыл в эту минуту:
закричал что-то неистовым голосом, пустил собаку и бросился бежать. Но не успел я этого сделать, как уже стал раскаиваться: заяц присел, сделал прыжок и больше я его не видал.
— Социализм, по его идее, древняя, варварская форма угнетения личности. — Он
кричал, подвывая
на высоких нотах, взбрасывал голову, прямые пряди черных волос обнажали
на секунду угловатый лоб, затем падали
на уши,
на щеки, лицо становилось узеньким, трепетали губы, дрожал подбородок, но все-таки Самгин видел в этой маленькой тощей фигурке нечто игрушечное и комическое.
Свалив солдата с лошади, точно мешок, его повели сквозь толпу, он оседал к земле, неслышно
кричал, шевеля волосатым ртом, лицо у него было синее, как лед, и таяло, он плакал. Рядом с Климом стоял человек в куртке, замазанной красками, он был выше
на голову, его жесткая борода холодно щекотала
ухо Самгина.
Плясать кончили, публика неистово
кричала, аплодировала, китаец, взяв русалку под руку, вел ее в буфет, где тоже орали, как
на базаре, китаец заглядывал в лицо Варвары, шептал ей что-то, лицо его нелепо расширялось, таяло, улыбался он так, что
уши передвинулись к затылку. Самгин отошел в угол, сел там и, сняв маску, спрятал ее в карман.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги,
закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!» Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку
на стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается около
уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
Видя, что «Алешка Карамазов», когда заговорят «про это», быстро затыкает
уши пальцами, они становились иногда подле него нарочно толпой и, насильно отнимая руки от
ушей его,
кричали ему в оба
уха скверности, а тот рвался, спускался
на пол, ложился, закрывался, и все это не говоря им ни слова, не бранясь, молча перенося обиду.
— Стой, Смердяков, помолчи
на время, —
крикнул опять Федор Павлович. — Иван, опять ко мне к самому
уху нагнись.
— Кофе холодный, —
крикнул он резко, — не потчую. Я, брат, сам сегодня
на одной постной
ухе сижу и никого не приглашаю. Зачем пожаловал?
— Да ничего и я, и я только так… — глядел
на него старик. — Слышь ты, слышь, —
крикнул он ему вслед, — приходи когда-нибудь, поскорей, и
на уху,
уху сварю, особенную, не сегодняшнюю, непременно приходи! Да завтра, слышишь, завтра приходи!
— Ты, сударыня, что, —
крикнула бабушка сердито, — молода шутить над бабушкой! Я тебя и за
ухо, да в лапти: нужды нет, что большая! Он от рук отбился, вышел из повиновения: с Маркушкой связался — последнее дело! Я
на него рукой махнула, а ты еще погоди, я тебя уйму! А ты, Борис Павлыч, женись, не женись — мне все равно, только отстань и вздору не мели. Я вот Тита Никоныча принимать не велю…
Марья Алексевна и ругала его вдогонку и
кричала других извозчиков, и бросалась в разные стороны
на несколько шагов, и махала руками, и окончательно установилась опять под колоннадой, и топала, и бесилась; а вокруг нее уже стояло человек пять парней, продающих разную разность у колонн Гостиного двора; парни любовались
на нее, обменивались между собою замечаниями более или менее неуважительного свойства, обращались к ней с похвалами остроумного и советами благонамеренного свойства: «Ай да барыня, в кою пору успела нализаться, хват, барыня!» — «барыня, а барыня, купи пяток лимонов-то у меня, ими хорошо закусывать, для тебя дешево отдам!» — «барыня, а барыня, не слушай его, лимон не поможет, а ты поди опохмелись!» — «барыня, а барыня, здорова ты ругаться; давай об заклад ругаться, кто кого переругает!» — Марья Алексевна, сама не помня, что делает, хватила по
уху ближайшего из собеседников — парня лет 17, не без грации высовывавшего ей язык: шапка слетела, а волосы тут, как раз под рукой; Марья Алексевна вцепилась в них.
Все стояли у ворот того двора, где нищал поросенок, и
кричали мне: «Сюда!» Мильтон бросился за мной, — верно, думал, что я
на охоту иду с ружьем, — а Булька поднял свои короткие
уши и метался из стороны в сторону, как будто спрашивал, в кого ему велят вцепиться.
Обшитая своими чиновными плерезами, Марья Степановна каталась, как шар, по дому с утра до ночи,
кричала, шумела, не давала покоя людям, жаловалась
на них, делала следствия над горничными, давала тузы и драла за
уши мальчишек, сводила счеты, бегала
на кухню, бегала
на конюшню, обмахивала мух, терла ноги, заставляла принимать лекарство.
Он остановился у окна, царапая ногтем лед
на стекле, долго молчал, всё вокруг напряглось, стало жутким, и, как всегда в минуты таких напряжений, у меня по всему телу вырастали глаза,
уши, странно расширялась грудь, вызывая желание
крикнуть.
Помню, когда я прибежал в кухню
на шум, дед, схватившись за
ухо обожженными пальцами, смешно прыгал и
кричал...
Прижмется, бывало, ко мне, обнимет, а то схватит
на руки, таскает по горнице и говорит: «Ты, говорит, настоящая мне мать, как земля, я тебя больше Варвары люблю!» А мать твоя, в ту пору, развеселая была озорница — бросится
на него,
кричит: «Как ты можешь такие слова говорить, пермяк, солены
уши?» И возимся, играем трое; хорошо жили мы, голуба́ душа!
— Этого быть не может! —
крикнул сам председатель, генерал, чуть даже не обиженным голосом. — Я часто с ним, господа, рассуждаю и спорю, и все о подобных мыслях; но всего чаще он выставляет такие нелепости, что
уши даже вянут, ни
на грош правдоподобия!
Представился как раз случай говорить и о Чернышевском не как о главе нового направления журналистики и политических исканий, а просто как об участнике литературного вечера в зале Кононова (где теперь Новый театр),
на том самом вечере, где бедный профессор Павлов сказал несколько либеральных фраз и возбужденно, при рукоплесканиях,
крикнул на всю залу:"Имеяй
уши слышать — да слышит!"
— Штабс-капитан Лещенко, вы фальшивите! Вам медведь
на ухо наступил! Замолчите! —
крикнул Осадчий. — Господа, да замолчите же кругом! Не галдите, когда поют.
— Знаете, вы не
кричите, — очень серьезно остановил его Николай Всеволодович, — этот Верховенский такой человечек, что, может быть, нас теперь подслушивает, своим или чужим
ухом, в ваших же сенях, пожалуй. Даже пьяница Лебядкин чуть ли не обязан был за вами следить, а вы, может быть, за ним, не так ли? Скажите лучше: согласился теперь Верховенский
на ваши аргументы или нет?
— Если вы, тетя, меня не возьмете, то я за вашею каретой побегу и
закричу, — быстро и отчаянно прошептала она совсем
на ухо Варваре Петровне; хорошо еще, что никто не слыхал. Варвара Петровна даже
на шаг отшатнулась и пронзительным взглядом посмотрела
на сумасшедшую девушку. Этот взгляд всё решил: она непременно положила взять с собой Лизу!
Нам
кричат встречу: «Сторонись!» — а у нас будто
уши заложило: наехали
на них смаху, санишки ихние выворотили, а молодцов похватали… вот и едем теперь.
А мне, ваше благородие, только всего и денег-то надобно, что за полведра заплатить следует… Вот и стал мне будто лукавый в
ухо шептать."Стой,
кричу, дядя, подвези до правленья!"А сам, знашь, и камешок за пазуху спрятал… Сели мы это вдвоем
на телегу: он впереди, а я сзади, и все у меня из головы не выходит, что будь у меня рубль семьдесят, отдай мне он их, заместо того чтоб водки купить, не нужно бы и в бурлаки идти…
И точно, все пятеро полицейских и сам стряпчий собственными глазами видели, как Дмитрий Борисыч стал
на колени, и собственными
ушами слышали, как он благим матом
закричал: «секи же, коли так!»
— Иди, дьявол! —
крикнул прямо в
ухо матери молодой усатый солдат, равняясь с нею, и толкнул ее
на тротуар.
Сжимая кулаки, они стояли друг против друга в напряженной позе петухов и слегка подталкивали друг друга плечом. Геня свистнул рыжего в
ухо. Начался мордобой. Мой враг бросился
на меня. Геня
крикнул...
Он сидел несколько боком ко мне, шевелил
ушами и передними лапками, прислушивался к шуму и, по-видимому, меня не замечал; расстояние было недалекое, оба ствола моего ружья заряжены крупной гусиной дробью, я собрался с духом, приложился, выстрелил — заяц необычайно пронзительно и жалобно
закричал и повалился, как сноп,
на землю…
Во время приемки Андрей Ефимыч не делает никаких операций; он давно уже отвык от них, и вид крови его неприятно волнует. Когда ему приходится раскрывать ребенку рот, чтобы заглянуть в горло, а ребенок
кричит и защищается ручонками, то от шума в
ушах у него кружится голова и выступают слезы
на глазах. Он торопится прописать лекарство и машет руками, чтобы баба поскорее унесла ребенка.
Если Яков Иванович станет
кричать об этом над самым его
ухом, будет плакать и показывать карты, Николай Дмитриевич не услышит и никогда не узнает, потому что нет
на свете никакого Николая Дмитриевича.
Как будто сразу из вагона выкачали весь воздух: так трудно стало дышать. Выросшее сердце распирало грудь, становилось поперек горла, металось безумно —
кричало в ужасе своим кроваво-полным голосом. А глаза смотрели вниз
на подрагивающий пол, а
уши слушали, как все медленнее вертелись колеса — скользили — опять вертелись — и вдруг стали.
Корвет все чаще и чаще начинает валить набок, и это капитану очень не нравится. Он оборачивается и, подозвав к себе старшего офицера,
кричит ему
на ухо...
И вот ночью Матвею приснилось, что кто-то стоит над ним, огромный, без лица и не похожий совсем
на человека, стоит и
кричит, совсем так, как еще недавно
кричал в его
ушах океан под ночным ветром...
Непонимание учения Христа в его истинном, простом и прямом смысле в наше время, когда свет этого учения проник уже все самые темные углы сознания людского; когда, как говорил Христос, теперь уже с крыш
кричат то, что он говорил
на ухо; когда учение это проникает все стороны человеческой жизни: и семейную, и экономическую, и гражданскую, и государственную, и международную, — непонимание это было бы необъяснимо, если бы непониманию этому не было причин.
Брат Федор, бывший раньше тихим, вдумчивым и чрезвычайно деликатным, теперь, с видом очень занятого и делового человека, с карандашом за
ухом, бегал по амбару, похлопывал покупателей по плечу и
кричал на приказчиков: «Друзья!» По-видимому, он играл какую-то роль, и в этой новой роли Алексей не узнавал его.
Я взглянул в указанном направлении и, действительно, увидел собаку. Она сидела
на противоположном берегу и, насторожив
уши, внимательно смотрела
на нас.
На душе у меня сразу отлегло. Значит, туземцы не ушли, а спрятались где-то в кустах. Тогда я вышел
на берег и
закричал...
— Да вы что
кричите! — перебил его больной. — Дверь-то хорошенько притворите, дверь… За каждой скважиной
уши! И Христа ради потише… Не можете, что ли, тенор-то ваш сдержать?.. Подслушивает!.. Все ложь!.. Глазами и так и этак… И жертву из себя… агнец
на заклание… Улыбка-то одна все у меня внутри поворачивает! Ан и будет с фигой.
Я не слышала, что ответил
на это отец, потому что в
ушах моих что-то шумело, звенело и
кричало на несколько ладов. Я плохо сознавала: были ли то звуки доносившейся из залы лезгинки, или то билась и клокотала в мозгу разгоряченная кровь…
Ему хотелось громко, во всю силу
кричать, он едва мог сдерживать в себе это бешеное желание. Пред ним стояло маленькое, ехидное лицо Полуэктова, сердитая лысая голова Строганого с рыжими бровями, самодовольная рожа Петрухи, глупый Кирик, седой Хренов, курносый, с маленькими глазками, — целая вереница знакомых. В
ушах у него шумело, и казалось ему, что все эти люди окружают, теснят его, лезут
на него непоколебимо прямо.
— Ан врешь! —
кричит Скуратов, — это Микитка про меня набухвостил, да и не про меня, а про Ваську, а меня уж так заодно приплели. Я москвич и сыздетства
на бродяжестве испытан. Меня, как дьячок еще грамоте учил, тянет, бывало, за
ухо: тверди «Помилуй мя, боже, по велицей милости твоей и так дальше…» А я и твержу за ним: «Повели меня в полицию по милости твоей и так дальше…» Так вот я как с самого сызмалетства поступать начал.
В этой погоне прошло много времени. Из сада мальчик выбежал в поле, быстро распутал ноги у одной из пасшихся
на траве лошадей, вскочил
на нее и умчался во всю прыть без седла и уздечки, держась за гриву лошади, прямо
на глазах совсем было догнавшего его Степана. Последний охал и
кричал, но эти крики разносил ветер, и оставалось неизвестно, слышал ли их дикарь-барчук. Степану пришлось идти к старому барину и шепотом докладывать ему
на ухо о случившемся.
Пегий, шершавый ослик, запряженный в тележку с углем, остановился, вытянул шею и — прискорбно
закричал, но, должно быть, ему не понравился свой голос в этот день, — сконфуженно оборвав крик
на высокой ноте, он встряхнул мохнатыми
ушами и, опустив голову, побежал дальше, цокая копытами.
Во всю ночь не мог он сомкнуть глаз ни
на минуту. За час перед рассветом послышалось ему, что под полом что-то шумит. Он встал с постели, приложил к полу
ухо и долго слышал стук маленьких колес и шум, как будто множество маленьких людей проходило. Между шумом этим слышен был также плач женщин и детей и голос министра-Чернушки, который
кричал ему...
Вижу, народ зыблется в Кремле; слышу,
кричат: „Подавайте царевну!..” Вот палач, намотав ее длинные волосы
на свою поганую руку, волочит царевну по ступеням Красного крыльца, чертит ею по праху широкий след… готова плаха… топор занесен… брызжет кровь… голова ее выставлена
на позор черни…
кричат: „Любо! любо!..” Кровь стынет в жилах моих, сердце замирает, в
ушах раздается знакомый голос: „Отмсти, отмсти за меня!..” Смотрю вперед: вижу сияющую главу Ивана Великого и, прилепясь к ней, сыплю удары
на бедное животное, которое мчит меня, как ветер.
Волосы у нее были зачесаны
на уши, и
на лице было нехорошее, задорное выражение, точно она хотела сделать всем нам вызов или
крикнуть на нас, как
на лошадей: «Эй, вы, милые!»
Я стал громко
кричать солдату
на ухо свои вопросы. Он как будто очнется от глубокой задумчивости, повторит вопрос и ответит.
На ипподроме несколько раз звонили. Мимо отворенных ворот изредка проносились молнией бегущие рысаки, люди
на трибунах вдруг принимались
кричать и хлопать в ладоши. Изумруд в линии других рысаков часто шагал рядом с Назаром, мотая опущенною головой и пошевеливая
ушами в полотняных футлярах. От проминки кровь весело и горячо струилась в его жилах, дыхание становилось все глубже и свободнее, по мере того как отдыхало и охлаждалось его тело, — во всех мускулах чувствовалось нетерпеливое желание бежать еще.
Если б в эту минуту
закричали ему
на ухо, что сам грозный Пугачев в 30 шагах, то несчастный еще подумал бы: оставить ли этот неоцененный ужин и спастись — или утолить голод и погибнуть!.. у него не было уже ни ума, ни сердца — он имел один только желудок!
Он
кричал во сне так страшно, что Федюшка, разбуженный этими криками, встал, приложил
ухо к двери нумера, но, успокоенный наступившим затем молчанием, возвратился
на свой войлочек.
И вот, когда наступила ночь и луна поднялась над Силоамом, перемешав синюю белизну его домов с черной синевой теней и с матовой зеленью деревьев, встала Суламифь с своего бедного ложа из козьей шерсти и прислушалась. Все было тихо в доме. Сестра ровно дышала у стены,
на полу. Только снаружи, в придорожных кустах, сухо и страстно
кричали цикады, и кровь толчками шумела в
ушах. Решетка окна, вырисованная лунным светом, четко и косо лежала
на полу.