Неточные совпадения
«Нет, если бы мне теперь, после этих страшных опытов, десять миллионов! — подумал Хлобуев. — Э, теперь бы я не так: опытом узнаешь цену всякой копейки». И потом, минуту подумавши, спросил себя внутренне: «Точно ли бы теперь умней распорядился?» И, махнувши рукой, прибавил: «
Кой черт! я думаю, так же бы растратил,
как и прежде», — и вышел из лавки, сгорая желанием знать, что объявит ему Муразов.
— Одно словцо-с, Родион Романович; там насчет всего этого прочего
как бог приведет, а все-таки по форме
кой о чем придется спросить-с… так мы еще увидимся, так-с.
—
Кой черт улики! А впрочем, именно по улике, да улика-то эта не улика, вот что требуется доказать! Это точь-в-точь
как сначала они забрали и заподозрили этих,
как бишь их… Коха да Пестрякова. Тьфу!
Как это все глупо делается, даже вчуже гадко становится! Пестряков-то, может, сегодня ко мне зайдет… Кстати, Родя, ты эту штуку уж знаешь, еще до болезни случилось, ровно накануне того,
как ты в обморок в конторе упал, когда там про это рассказывали…
Однако ж
как ни чудно,
А всё чудён и мост, по
коем мы пойдём,
Что он Лжеца никак не подымает...
У
коих же хвоста к несчастью нет,
Хотя б лишились их они среди сраженья,
Но так
как это знак иль неуменья,
Иль нераденья,
Таких в Совет не принимать,
Чтоб из-за них своих хвостов не растерять.
И самый тот пастух, за
коего реке —
Пенял недавно он
каким кудрявым складом,
Погиб со всем своим в нём стадом,
А хижины его пропали и следы.
Услыша пастуха, Ручей журчит сердито:
«Река несытая! что, если б дно твоё
Так было,
как моё
Для всех и ясно, и открыто,
И всякий видел бы на тенистом сем дне
Все жертвы,
кои ты столь алчно поглотила?
Как вам, а мне так кажутся похожи
На этаких нередко Пауков
Те,
кои без ума и даже без трудов,
Тащатся вверх, держась за хвост вельможи;
А надувают грудь,
Как будто б силою их бог снабдил орлиной:
Хоть стоит ветру лишь пахнуть,
Чтоб их унесть и с паутиной.
Он пошептал и переставил слова: вышло, что который относится к этажу — опять неловко. Кое-как переправил и начал думать,
как бы избежать два раза что.
— Что-о? — перебил Тарантьев. — А давно ли ты ходил со двора, скажи-ка? Давно ли ты был в театре? К
каким знакомым ходишь? На
кой черт тебе этот центр, позволь спросить!
— Четыре стены, до половины покрытые, так,
как и весь потолок, сажею; пол в щелях, на вершок, по крайней мере, поросший грязью; печь без трубы, но лучшая защита от холода, и дым, всякое утро зимою и летом наполняющий избу; окончины, в
коих натянутый пузырь смеркающийся в полдень пропускал свет; горшка два или три (счастливая изба, коли в одном из них всякий день есть пустые шти!).
Между тем
как в кибитке моей лошадей переменяли, я захотел посетить высокую гору, близ Бронниц находящуюся, на которой, сказывают, в древние времена до пришествия, думаю, славян, стоял храм, славившийся тогда издаваемыми в оном прорицаниями, для слышания
коих многие северные владельцы прихаживали. На том месте, повествуют, где ныне стоит село Бронницы, стоял известный в северной древней истории город Холмоград. Ныне же на месте славного древнего капища построена малая церковь.
Кто ведает из трепещущих от плети, им грозящей, что тот, во имя
коего ему грозят, безгласным в придворной грамматике называется, что ему ни А… ни О… во всю жизнь свою сказать не удалося [См. рукописную «Придворную грамматику» Фонвизина.]; что он одолжен, и сказать стыдно кому, своим возвышением; что в душе своей он скареднейшее есть существо; что обман, вероломство, предательство, блуд, отравление, татьство, грабеж, убивство не больше ему стоят,
как выпить стакан воды; что ланиты его никогда от стыда не краснели, разве от гнева или пощечины; что он друг всякого придворного истопника и раб едва-едва при дворе нечто значащего.
Какая польза государству, что несколько тысяч четвертей в год более родится хлеба, если те,
кои его производят, считаются наравне с волом, определенным тяжкую вздирати борозду?
Если бы силы мои достаточны были, представил бы я,
как постепенно великий муж водворял в понятие свое понятия чуждые,
кои, преобразовавшись в душе его и разуме, в новом виде явилися в его творениях или родили совсем другие, уму человеческому доселе недоведомые.
Корыто кормить свиней или телят, буде есть, спать с ними вместе, глотая воздух, в
коем горящая свеча
как будто в тумане или за завесою кажется.
От приезду моего на почтовый стан до того времени,
как лошади вновь впряжены были в мою повозку, прошло по крайней мере целой час. Но повозки его превосходительства запряжены были не более
как в четверть часа… и поскакали они на крылех ветра. А мои клячи, хотя лучше казалися тех,
кои удостоилися везти превосходительную особу, но, не бояся гранодерского кнута, бежали посредственною рысью.
Глубочайшее в собрании сем присутствовало молчание; казалося, что все в ожидании были важного
какого происшествия, от
коего спокойствие и блаженство всего общества зависели.
Кое-где по моху и лопушкам болотным запах этот был очень силен, но нельзя было решить, в
какую сторону он усиливался и ослабевал.
Таков был рассказ приятеля моего, старого смотрителя, рассказ, неоднократно прерываемый слезами, которые живописно отирал он своею полою,
как усердный Терентьич в прекрасной балладе Дмитриева. Слезы сии отчасти возбуждаемы были пуншем,
коего вытянул он пять стаканов в продолжение своего повествования; но
как бы то ни было, они сильно тронули мое сердце. С ним расставшись, долго не мог я забыть старого смотрителя, долго думал я о бедной Дуне…
— На
кой дьявол нужна наша интеллигенция при таком мужике? Это все равно
как деревенские избы перламутром украшать. Прекраснодушие, сердечность, романтизм и прочие пеперменты, уменье сидеть в тюрьмах, жить в гиблых местах ссылки, писать трогательные рассказы и статейки. Страстотерпцы, преподобные и тому подобные. В общем — незваные гости.
— Уважаю не
как представитель класса,
коему Карл Маркс исчерпывающе разъяснил динамику капитала, его культурную силу, а —
как россиянин, искренно желающий: да погибнет всяческая канитель!
— На
кой черт надо помнить это? — Он выхватил из пазухи гранки и высоко взмахнул ими. — Здесь идет речь не о временном союзе с буржуазией, а о полной, безоговорочной сдаче ей всех позиций критически мыслящей разночинной интеллигенции, — вот
как понимает эту штуку рабочий, приятель мой, эсдек, большевичок… Дунаев. Правильно понимает. «Буржуазия, говорит, свое взяла, у нее конституция есть, а — что выиграла демократия, служилая интеллигенция? Место приказчика у купцов?» Это — «соль земли» в приказчики?
— Я не знаю, какова роль большевиков в этом акте, но должен признать, что они — враги,
каких… дай бог всякому! По должности я имел удовольствие — говорю без иронии! — удовольствие познакомиться с показаниями некоторых, а
кое с кем беседовать лично. В частности — с Поярковым, — помните?
— Пригласил вас, чтоб лично вручить бумаги ваши, — он постучал тупым пальцем по стопке бумаг, но не подвинул ее Самгину, продолжая все так же: — Кое-что прочитал и без комплиментов скажу — оч-чень интересно! Зрелые мысли, например: о необходимости консерватизма в литературе. Действительно, батенька, черт знает
как начали писать; смеялся я, читая отмеченные вами примерчики: «В небеса запустил ананасом, поет басом» — каково?
— Менее всего, дорогой и уважаемый, менее всего в наши дни уместна мистика сказок,
как бы красивы ни были сказки. Разрешите напомнить вам, что с января Государственная дума решительно начала критику действий правительства, — действий, совершенно недопустимых в трагические дни нашей борьбы с врагом, сила
коего грозит нашему национальному бытию, да, именно так!
— В бога, требующего теодицеи, — не могу верить. Предпочитаю веровать в природу,
коя оправдания себе не требует,
как доказано господином Дарвином. А господин Лейбниц, который пытался доказать, что-де бытие зла совершенно совместимо с бытием божиим и что, дескать, совместимость эта тоже совершенно и неопровержимо доказуется книгой Иова, — господин Лейбниц — не более
как чудачок немецкий. И прав не он, а Гейнрих Гейне, наименовав книгу Иова «Песнь песней скептицизма».
— А ты — умен! На
кой черт нужен твой ум?
Какую твоим умом дыру заткнуть можно? Ну! Учитесь в университетах, — в чьих? Уйди! Иди к черту! Вон…
— Каковое решение напред объявить
как истцу, равно и ответчику, на законном основании, апелляционным порядком,
коих и вызвать в сей суд для выслушания сего решения и подписки удовольствия или неудовольствия чрез полицию.
Ночуя в одной комнате с человеком,
коего мог он почесть личным своим врагом и одним из главных виновников его бедствия, Дубровский не мог удержаться от искушения. Он знал о существовании сумки и решился ею завладеть. Мы видели,
как изумил он бедного Антона Пафнутьича неожиданным своим превращением из учителей в разбойники.
Вчера и сегодня, 20-го и 21-го, мы шли верстах в двух от Корейского полуострова; в 36˚ ‹северной› широты. На юте делали опись ему, а смотреть нечего: все пустынные берега, кое-где покрытые скудной травой и деревьями. Видны изредка деревни: там такие же хижины и так же жмутся в тесную кучу,
как на Гамильтоне. Кое-где по берегу бродят жители. На море много лодок, должно быть рыбацкие.
Мы успели войти
кое в
какие сношения с бродячими мангунами, ороча, или, по-сибирски, тунгусами.
На другой день утром мы ушли, не видав ни одного европейца, которых всего трое в Анжере. Мы плыли дальше по проливу между влажными, цветущими берегами Явы и Суматры. Местами, на гладком зеркале пролива, лежали,
как корзинки с зеленью, маленькие островки, означенные только на морских картах под именем Двух братьев, Трех сестер. Кое-где были отдельно брошенные каменья, без имени, и те обросли густою зеленью.
Где же Нагасаки? Города еще не видать. А! вот и Нагасаки. Отчего ж не Нангасаки? оттого, что настоящее название — Нагасаки, а буква н прибавляется так, для шика, так же
как и другие буквы к некоторым словам. «Нагасаки — единственный порт, куда позволено входить одним только голландцам», — сказано в географиях, и куда, надо бы прибавить давно, прочие ходят без позволения. Следовательно, привилегия ни в
коем случае не на стороне голландцев во многих отношениях.
Тут открылось все: и то, что Беневоленский тайно призывал Наполеона в Глупов, и то, что он издавал свои собственные законы. В оправдание свое он мог сказать только то, что никогда глуповцы в столь тучном состоянии не были,
как при нем, но оправдание это не приняли, или, лучше сказать, ответили на него так, что"правее бы он был, если б глуповцев совсем в отощание привел, лишь бы от издания нелепых своих строчек,
кои предерзостно законами именует, воздержался".
Но что весьма достойно примечания:
как ни ужасны пытки и мучения, в изобилии по всей картине рассеянные, и
как ни удручают душу кривлянья и судороги злодеев, для
коих те муки приуготовлены, но каждому зрителю непременно сдается, что даже и сии страдания менее мучительны, нежели страдания сего подлинного изверга, который до того всякое естество в себе победил, что и на сии неслыханные истязания хладным и непонятливым оком взирать может".
— Что за лестница! — шептал про себя кузнец, — жаль ногами топтать. Экие украшения? Вот, говорят, лгут сказки!
кой черт лгут! боже ты мой, что за перила!
какая работа! тут одного железа рублей на пятьдесят пошло!
Кой черт, мешки стали
как будто тяжелее прежнего!
Когда уже достаточно ободняло, то из города начали прибывать некоторые даже такие,
кои захватили с собою больных своих, особенно детей, — точно ждали для сего нарочно сей минуты, видимо уповая на немедленную силу исцеления,
какая, по вере их, не могла замедлить обнаружиться.
Ибо и прежде сего случалось, что умирали иноки весьма праведной жизни и праведность
коих была у всех на виду, старцы богобоязненные, а между тем и от их смиренных гробов исходил дух тлетворный, естественно,
как и у всех мертвецов, появившийся, но сие не производило же соблазна и даже малейшего какого-либо волнения.
Конечно, были некие и у нас из древле преставившихся, воспоминание о
коих сохранилось еще живо в монастыре, и останки
коих, по преданию, не обнаружили тления, что умилительно и таинственно повлияло на братию и сохранилось в памяти ее
как нечто благолепное и чудесное и
как обетование в будущем еще большей славы от их гробниц, если только волею Божией придет тому время.
Расспросив еще
кой о чем, Петр Ильич вышел из дома еще в большем волнении и беспокойстве, чем
как вошел в него.
Приезжаю лет семь назад в один городишко, были там делишки, а я
кой с
какими купчишками завязал было компаньишку.
— И
как спокойно,
как спокойно ведь говорит! Да с чего мне хотеть, на
кой ляд мне было хотеть?
—
Как это так на
кой ляд-с?
«В-третьих, в заключительном слове своем председатель, вопреки категорического требования 1 пункта 801 статьи Устава уголовного судопроизводства, не разъяснил присяжным заседателям, из
каких юридических элементов слагается понятие о виновности и не сказал им, что они имеют право, признав доказанным факт дачи Масловою яду Смелькову, не вменить ей это деяние в вину за отсутствием у нее умысла на убийство и таким образом признать ее виновною не в уголовном преступлении, а лишь в проступке — неосторожности, последствием
коей, неожиданным для Масловой, была смерть купца», Это вот главное.
— Вам,
как брату и другу ее, открою, — шептал он, — что я, вместе с Татьяной Марковной, пламенно желаю ей отличной и богатой партии,
коей она вполне достойна: мы замечаем, — еще тише зашептал он, — что достойнейший во всех отношениях кавалер, Иван Иванович Тушин — без ума от нее —
как и следует быть…
—
Какой ты нехороший стал… — сказала она, оглядывая его, — нет, ничего, живет! загорел только! Усы тебе к лицу. Зачем бороду отпускаешь! Обрей, Борюшка, я не люблю… Э, э! Кое-где седые волоски: что это, батюшка мой, рано стареться начал!
Простор и пустота —
как в пустыне. Кое-где высунется из окна голова с седой бородой, в красной рубашке, поглядит, зевая, на обе стороны, плюнет и спрячется.
— К вашим услугам, Марфа Васильевна!.. сочту себя счастливым… — приговаривал он. —
Какая отменная девица! — вполголоса добавил он, обращаясь к Райскому, — это распускающаяся, так сказать, роза на стебельке, до
коей даже дыхание ветерка не смеет коснуться!