Неточные совпадения
— Случайно-с… Мне все кажется, что в вас есть что-то к моему подходящее… Да не беспокойтесь, я не надоедлив; и с шулерами уживался, и
князю Свирбею, моему дальнему родственнику и вельможе, не надоел, и об Рафаэлевой Мадонне госпоже Прилуковой в альбом сумел
написать, и с Марфой Петровной семь лет безвыездно проживал, и в доме Вяземского на Сенной в старину ночевывал, и на шаре с Бергом, может быть, полечу.
Между тем как он
писал свое, она думала о том, как ненатурально внимателен был ее муж с молодым
князем Чарским, который очень бестактно любезничал с нею накануне отъезда.
— Я только бы одно условие поставил, — продолжал
князь. — Alphonse Karr прекрасно это
писал перед войной с Пруссией. «Вы считаете, что война необходима? Прекрасно. Кто проповедует войну, — в особый, передовой легион и на штурм, в атаку, впереди всех!»
— А что
пишет кнесь [Кнесь — манерное произношение слова «
князь».] Иван?
— Что за вздор! — отвечал батюшка нахмурясь. — К какой стати стану я
писать к
князю Б.?
Маша наконец решилась действовать и
написала письмо
князю Верейскому; она старалась возбудить в его сердце чувство великодушия, откровенно признавалась, что не имела к нему ни малейшей привязанности, умоляла его отказаться от ее руки и самому защитить ее от власти родителя.
Сочинил градоначальник,
князь Ксаверий Георгиевич Миналадзе [Рукопись эта занимает несколько страничек в четвертую долю листа; хотя правописание ее довольно правильное, но справедливость требует сказать, что автор
писал по линейкам. — Прим. издателя.]
— Видеться можно, — сказал он, — только, пожалуйста, насчет денег, как я просил вас… А что насчет перевода ее в больницу, как
писал его превосходительство, так это можно, и врач согласен. Только она сама не хочет, говорит: «очень мне нужно за паршивцами горшки выносить…» Ведь это,
князь, такой народ, — прибавил он.
Управляющий
писал, что ему, Нехлюдову, необходимо самому приехать, чтобы утвердиться в правах наследства и, кроме того, решить вопрос о том, как продолжать хозяйство: так ли, как оно велось при покойнице, или, как он это и предлагал покойной княгине и теперь предлагает молодому
князю, увеличить инвентарь и всю раздаваемую крестьянам землю обрабатывать самим.
Масленников неодобрительно покачал головой, подошел к столу и на бумаге с печатным заголовком бойко
написал: «Подателю сего,
князю Дмитрию Ивановичу Нехлюдову, разрешаю свидание в тюремной конторе с содержащейся в замке мещанкой Масловой, равно и с фельдшерицей Богодуховской», дописал он и сделал размашистый росчерк.
— Вот
князь Serge все узнал: он сын какого-то лекаря, бегает по урокам, сочиняет,
пишет русским купцам французские письма за границу за деньги, и этим живет…» — «Какой срам!» — сказала ma tante.
Перед окончанием курса несколько учеников, лучших пейзажистов, были приглашены московским генерал-губернатором
князем Сергеем Александровичем в его подмосковное имение «Ильинское» на лето отдыхать и
писать этюды.
И пошел одиноко поэт по бульвару… А вернувшись в свою пустую комнату,
пишет 27 августа 1833 года жене: «Скажи Вяземскому, что умер тезка его,
князь Петр Долгоруков, получив какое-то наследство и не успев промотать его в Английском клубе, о чем здешнее общество весьма жалеет. В клубе не был, чуть ли я не исключен, ибо позабыл возобновить свой билет, надобно будет заплатить штраф триста рублей, а я бы весь Английский клуб готов продать за двести рублей».
Граф Орлов
написал князю Щербатову секретное отношение, в котором советовал ему дело затушить, чтоб не дать такого прямого торжества низшему сословию над высшим.
Расспросивши меня, Орлов
написал письмо к
князю Голицыну, прося его свиданья.
В Петербурге, погибая от бедности, он сделал последний опыт защитить свою честь. Он вовсе не удался. Витберг просил об этом
князя А. Н. Голицына, но
князь не считал возможным поднимать снова дело и советовал Витбергу
написать пожалобнее письмо к наследнику с просьбой о денежном вспомоществовании. Он обещался с Жуковским похлопотать и сулил рублей тысячу серебром. Витберг отказался.
— Какой вздор, братец, — сказал ему
князь, — что тут затрудняться; ну, в отпуск нельзя,
пиши, что я командирую его для усовершенствования в науках — слушать университетский курс.
Он уважал, правда, Державина и Крылова: Державина за то, что
написал оду на смерть его дяди
князя Мещерского, Крылова за то, что вместе с ним был секундантом на дуэли Н. Н. Бахметева.
В. был лет десять старше нас и удивлял нас своими практическими заметками, своим знанием политических дел, своим французским красноречием и горячностью своего либерализма. Он знал так много и так подробно, рассказывал так мило и так плавно; мнения его были так твердо очерчены, на все был ответ, совет, разрешение. Читал он всё — новые романы, трактаты, журналы, стихи и, сверх того, сильно занимался зоологией,
писал проекты для
князя и составлял планы для детских книг.
— Да, ведь он
писал письма… с предложениями о мире… — робко поддакнул
князь.
— Вот,
князь, — сказала Аглая, положив на столик свой альбом, — выберите страницу и
напишите мне что-нибудь. Вот перо, и еще новое. Ничего что стальное? Каллиграфы, я слышала, стальными не
пишут.
— Превосходно! Вы удивительно
написали; у вас чудесный почерк! Благодарю вас. До свидания,
князь… Постойте, — прибавила она, как бы что-то вдруг припомнив, — пойдемте, я хочу вам подарить кой-что на память.
Бурдовский вскочил и пробормотал, что он «так…», что он с Ипполитом «сопровождал», и что тоже рад; что в письме он «
написал вздор», а теперь «рад просто…». Не договорив, он крепко сжал руку
князя и сел на стул.
— Вы знаете,
князь, к какому лицу мы теперь вам бумаги
писать дадим?
— Не совсем, многоуважаемый
князь, — не без злости ответил Лебедев, — правда, я хотел было вам вручить, вам, в ваши собственные руки, чтоб услужить… но рассудил лучше там услужить и обо всем объявить благороднейшей матери… так как и прежде однажды письмом известил, анонимным; и когда
написал давеча на бумажке, предварительно, прося приема, в восемь часов двадцать минут, тоже подписался: «Ваш тайный корреспондент»; тотчас допустили, немедленно, даже с усиленною поспешностью задним ходом… к благороднейшей матери.
— Невозможных преступлений? Но уверяю же вас, что точно такие же преступления и, может быть, еще ужаснее, и прежде бывали, и всегда были, и не только у нас, но и везде, и, по-моему, еще очень долго будут повторяться. Разница в том, что у нас прежде было меньше гласности, а теперь стали вслух говорить и даже
писать о них, потому-то и кажется, что эти преступники теперь только и появились. Вот в чем ваша ошибка, чрезвычайно наивная ошибка,
князь, уверяю вас, — насмешливо улыбнулся
князь Щ.
— Я говорил и
писал тебе, что она… не в своем уме, — сказал
князь, с мучением выслушав Рогожина.
— Я не знаю ваших мыслей, Лизавета Прокофьевна. Вижу только, что письмо это вам очень не нравится. Согласитесь, что я мог бы отказаться отвечать на такой вопрос; но чтобы показать вам, что я не боюсь за письмо и не сожалею, что
написал, и отнюдь не краснею за него (
князь покраснел еще чуть не вдвое более), я вам прочту это письмо, потому что, кажется, помню его наизусть.
— Это я сам вчера
написал, сейчас после того, как дал вам слово, что приеду к вам жить,
князь. Я
писал это вчера весь день, потом ночь и кончил сегодня утром; ночью под утро я видел сон…
— Что же мне
написать? — спросил
князь.
— Постойте,
князь, — сказала Аглая, вдруг подымаясь с своего кресла, — вы мне еще в альбом
напишете. Папа сказал, что вы каллиграф. Я вам сейчас принесу…
— Одно только могу вам сказать, — заключил Птицын, обращаясь к
князю, — что всё это должно быть бесспорно и право, и всё, что
пишет вам Салазкин о бесспорности и законности вашего дела, можете принять как за чистые деньги в кармане. Поздравляю вас,
князь! Может быть, тоже миллиона полтора получите, а пожалуй, что и больше. Папушин был очень богатый купец.
«И как смели, как смели мне это проклятое анонимное письмо
написать про эту тварь, что она с Аглаей в сношениях? — думала Лизавета Прокофьевна всю дорогу, пока тащила за собой
князя, и дома, когда усадила его за круглым столом, около которого было в сборе всё семейство, — как смели подумать только об этом?
Это она… это она после давешнего… это с горячки, — бормотала Лизавета Прокофьевна, таща за собой
князя и ни на минуту не выпуская его руки, — давеча я за тебя заступилась, сказала вслух, что дурак, потому что не идешь… иначе не
написала бы такую бестолковую записку!
Генеральша на это отозвалась, что в этом роде ей и Белоконская
пишет, и что «это глупо, очень глупо; дурака не вылечишь», резко прибавила она, но по лицу ее видно было, как она рада была поступкам этого «дурака». В заключение всего генерал заметил, что супруга его принимает в
князе участие точно как будто в родном своем сыне, и что Аглаю она что-то ужасно стала ласкать; видя это, Иван Федорович принял на некоторое время весьма деловую осанку.
— А почерк превосходный. Вот в этом у меня, пожалуй, и талант; в этом я просто каллиграф. Дайте мне, я вам сейчас
напишу что-нибудь для пробы, — с жаром сказал
князь.
— Господа, господа, позвольте же наконец, господа, говорить, — в тоске и в волнении восклицал
князь, — и сделайте одолжение, будемте говорить так, чтобы понимать друг друга. Я ничего, господа, насчет статьи, пускай, только ведь это, господа, всё неправда, что в статье напечатано; я потому говорю, что вы сами это знаете; даже стыдно. Так что я решительно удивляюсь, если это из вас кто-нибудь
написал.
— Трудно объяснить, только не тех, про какие вы теперь, может быть, думаете, — надежд… ну, одним словом, надежд будущего и радости о том, что, может быть, я там не чужой, не иностранец. Мне очень вдруг на родине понравилось. В одно солнечное утро я взял перо и
написал к ней письмо; почему к ней — не знаю. Иногда ведь хочется друга подле; и мне, видно, друга захотелось… — помолчав, прибавил
князь.
— О нет! Ни-ни! Еще сама по себе. Я, говорит, свободна, и, знаете,
князь, сильно стоит на том, я, говорит, еще совершенно свободна! Всё еще на Петербургской, в доме моей свояченицы проживает, как и
писал я вам.
И наконец только на третий день, как мы уже
написали выше, последовало формальное примирение Епанчиных с
князем Львом Николаевичем.
— О, оставьте ее, умоляю вас! — вскричал
князь, — что вам делать в этом мраке; я употреблю все усилия, чтоб она вам не
писала больше.
Святые отцы лучше тебя знали, что
писали, — учительно проговорил старик оторопелому Василью Борисычу и продолжал чтение: — «И много брася, благоверный
князь Георгий с нечестивым царем Батыем, не пущая его во град…
Имена Минина и Пожарского всегда шевелили в душе что-то особенное. Но на них, к сожалению, был оттенок чего-то официального, «казенного», как мы и тогда уже говорили. Наш учитель рисования и чистописания, по прозванию «Трошка»,
написал их портреты, висевшие в библиотеке. И Минин у него вышел почти на одно лицо с
князем Пожарским.
«Суд этот, —
пишет князь Васильчиков, — по случаю присоединения к нему магистрата, принимая более обширный, а следственно, и более важный круг действий, требует председательствующего, который бы, вполне постигая свое назначение, дал судопроизводству удовлетворительное начало».
Катерина Николавна имела неосторожность, когда старый
князь, отец ее, за границей стал уже выздоравливать от своего припадка,
написать Андроникову в большом секрете (Катерина Николавна доверяла ему вполне) чрезвычайно компрометирующее письмо.
Повторю, очень трудно
писать по-русски: я вот исписал целых три страницы о том, как я злился всю жизнь за фамилию, а между тем читатель наверно уж вывел, что злюсь-то я именно за то, что я не
князь, а просто Долгорукий. Объясняться еще раз и оправдываться было бы для меня унизительно.
Впрочем, вовсе не по поводу
князя это
пишу, и даже не по поводу тогдашнего разговора.
Князь, воротившись с игры,
написал в ту же ночь два письма — одно мне, а другое в тот прежний его полк, в котором была у него история с корнетом Степановым.
Жених и невеста вышли из кабинета. В этот же вечер было решено до времени не объявлять о помолвке, а
написать дяде и сестре в Шестово. Княжна Лида принялась
писать письма.
Князь со своей стороны
написал брату. Письма были отправлены с тем же нарочным, который был прислан в город
князем Александром Павловичем заказать номер в гостинице «Гранд-Отель» и уведомить
князя Дмитрия о визите к нему Николая Леопольдовича Гиршфельда.
— Кроме того, вы выдадите векселя всем вашим знакомым. Мы постараемся
написать их на солидную сумму. Опекун скупит их за полцены, за что дворянская опека может его только похвалить. Деньги останутся, конечно, у нас, так как и векселя будут у меня, а ваши приятели: Милашевич, Кашин, Охотников и другие только распишутся. Я с ними переговорю. В опеке будет грош, а мы останемся по-прежнему богатыми.
Князь Гарин лопнет от злости! Так согласны? — подал он руку
князю.