Неточные совпадения
Вера сообщала, бывало, своей подруге мелочной календарь вседневной своей жизни, событий, ощущений, впечатлений, даже чувств, доверила и о своих отношениях к Марку, но скрыла от нее катастрофу, сказав только, что все кончено, что они разошлись навсегда — и только. Жена
священника не знала
истории обрыва до конца и приписала болезнь Веры отчаянию разлуки.
В это время, как будто нарочно пришлось,
священник толковал
историю Иова, всеми оставленного на куче навоза, страждущего…
В
истории сахалинской церкви до сих пор самое видное место занимает о. Симеон Казанский, или, как по называло население, поп Семен, бывший в семидесятых годах
священником анивской или корсаковской церкви.
— Тогда они устно слышали от него учение, а мы ныне из книг божественных оное почерпаем: нас,
священников, и философии греческой учили, и риторике, и
истории церкви христианской, — нам можно разуметь священное писание; а что же их поп и учитель — какое ученье имел? Он — такой же мужик, только плутоватей других!
В то время когда формулу присяги читал православным —
священник, католикам — ксендз, евреям — раввин, протестантам, за неимением пастора — штабс-капитан Диц, а магометанам — поручик Бек-Агамалов, — с Гайнаном была совсем особая
история.
— О, да, меня батюшка-священник в институте очень любил за то, что я отлично знала катехизис и священную
историю.
M-r le pretre Zajonczek не спеша поднял эти книги и не спеша развернул их. Обе книги были польские: одна «Historija Kosciola Russkiego, Ksigdza Fr. Gusty» (
история русской церкви, сочиненная католическим
священником Густою), а другая—мистические бредни Тавянского, известнейшего мистика, имевшего столь печальное влияние на прекраснейший ум Мицкевича и давшего совершенно иное направление последней деятельности поэта.
Два часа слушал я, как сказывали мои товарищи свои уроки из катехизиса и священной
истории, как
священник задавал новый урок и что-то много толковал и объяснял; но я не только в этот раз, но и во все время пребывания моего в гимназии не понимал его толкований.
Замечательно, что впоследствии, когда Упадышевский спрашивал его, отчего Аксаков, самый прилежный ученик везде, не находится у него в числе лучших учеников и что, верно, он нехорошо знает свои уроки,
священник отвечал: «Нет, уроки он знает твердо; но он не охотник до катехизиса и священной
истории».
На французском языке были выписаны Массильон, Флешье и Бурдалу, как проповедники; сказки Шехеразады, «Дон Кишот», «Смерть Авеля», Геснеровы «Идиллии», «Вакфильдский
священник», две натуральные
истории, и в том числе одна с картинками, каких авторов — не знаю.
— Эта сказка — соблазняет! В твои годы я тоже подумал — не лебедь ли я? И — вот… Должен был идти в академию — пошел в университет. Отец —
священник — отказался от меня. Изучал — в Париже —
историю несчастий человечества —
историю прогресса. Писал, да. О, как все это…
— Я и сама, — начала она потихоньку, — много так раз рассуждала: скажи мне, господи, лежит на мне один грех или нет? и ни от кого добиться не могу. Научила меня раз одна монашка с моих слов списать всю эту
историю и подать ее на духу
священнику, — я и послушалась, и монашка списала, да я, шедши к церкви, все и обронила.
Николай Иванович (досадливо). Разумеется, не согласился. (К
священнику.) Вопрос для вас ведь не в божественности Христа и не в
истории христианства, а в церкви…
Нет, со
священниками (да и с академиками!) у меня никогда не вышло. С православными
священниками, золотыми и серебряными, холодными как лед распятия — наконец подносимого к губам. Первый такой страх был к своему родному дедушке, отцову отцу, шуйскому протоиерею о. Владимиру Цветаеву (по учебнику Священной
истории которого, кстати, учился Бальмонт) — очень старому уже старику, с белой бородой немножко веером и стоячей, в коробочке, куклой в руках — в которые я так и не пошла.
В церкви сходились все, и в доме старшего
священника, который в то же время читал для православных обязательный курс не только богословия и церковной
истории, но психологии и логики.
Затем на кафедру взошел молодой
священник в темной шелковой рясе с академическим значком на груди.
Историю Церкви я проходила в институте, как и словесность, и
историю культуры; тем не менее я поддалась сразу обаянию мягкого, льющегося в самую душу голоса нашего законоучителя, повествовавшего нам о Византийском мире.
Она постоянно находилась при князе, — высоком, бодром старике, ходившем на костыле, — он был сильно контужен в правую ногу во время Севастопольской кампании; он сам учил ее читать и писать, сперва по-русски, а потом по-французски, арифметике,
истории, географии, законом же Божьим занимался с ней сельский
священник, добродушный, маленький, седенький старичок — отец Петр.
Безусловным партизанам избрания и смещения
священника приходом не следует, по крайней мере, забывать того, чем показали себя в нынешней нашей
истории с попом Кириллом «сорок две персоны», сделавшие все, что захотели, от имени целого прихода Спаса в Наливках…
Я, конечно, не берусь определять, насколько деятели описанной суматошной
истории повысились или понизились после того, как чрез их места проследовал владыка, и они тотчас же за его отъездом, — не знаю, с горя или с радости, — «напились до избытка», причем под эту же стать попал и скорбный посол смерти —
священник, приехавший просить духовенство на погребение жены другого
священника, «вчера скончавшейся»…