Неточные совпадения
― Вы называете жестокостью то, что муж предоставляет жене
свободу, давая ей честный кров
имени только под условием соблюдения приличий. Это жестокость?
Они вытерпели крест твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и кореньями, — и уж, конечно, ты можешь с гордостью указать на этих детей
свободы, свободной любви, свободной и великолепной жертвы их во
имя твое.
Религиозное же сознание должно бороться с этими разлагающими и обессиливающими теориями социальной среды во
имя творческой активности человека, во
имя его высшей
свободы, во
имя высшего смысла жизни.
Я могу ограничить свою
свободу во
имя жалости к людям, но могу это сделать только свободно, и только в этом случае это имеет ценность.
И никому из присутствующих, начиная с священника и смотрителя и кончая Масловой, не приходило в голову, что тот самый Иисус,
имя которого со свистом такое бесчисленное число раз повторял священник, всякими странными словами восхваляя его, запретил именно всё то, что делалось здесь; запретил не только такое бессмысленное многоглаголание и кощунственное волхвование священников-учителей над хлебом и вином, но самым определенным образом запретил одним людям называть учителями других людей, запретил молитвы в храмах, а велел молиться каждому в уединении, запретил самые храмы, сказав, что пришел разрушить их, и что молиться надо не в храмах, а в духе и истине; главное же, запретил не только судить людей и держать их в заточении, мучать, позорить, казнить, как это делалось здесь, а запретил всякое насилие над людьми, сказав, что он пришел выпустить плененных на
свободу.
Затем он полез через забор, открыл кадушку и стал передавать им сотовый мед. Пчелы вились кругом него, садились ему на плечи и забивались в бороду. Паначев разговаривал с ними, называл их ласкательными
именами, вынимал из бороды и пускал на
свободу. Через несколько минут он возвратился, и мы пошли дальше.
Правда, нравственная воля называется у Канта «практическим разумом», для которого установляется свой особый канон, причем этот «разум» постулирует основные религиозные истины: бытие Бога,
свободу воли и личное бессмертие, но каким бы
именем мы ни называли веру, ее существо от этого не изменится: ЕСИ произносит только она, постулаты же лишь постулируют, но сами по себе бессильны утверждать бытие Божие, это составляет, конечно, дело веры.
Нельзя же двум великим историческим личностям, двум поседелым деятелям всей западной истории, представителям двух миров, двух традиций, двух начал — государства и личной
свободы, нельзя же им не остановить, не сокрушить третью личность, немую, без знамени, без
имени, являющуюся так не вовремя с веревкой рабства на шее и грубо толкающуюся в двери Европы и в двери истории с наглым притязанием на Византию, с одной ногой на Германии, с другой — на Тихом океане.
-Жюсте или об апостоле Жан-Жаке; но разве папа Вольтер, благословлявший Франклинова внука во
имя бога и
свободы, не был пиетист своей человеческой религией?
И я видел в истории христианства и христианских церквей постоянное отречение от
свободы духа и принятие соблазнов Великого Инквизитора во
имя благ мира и мирового господства.
Нельзя отказаться от любви, от права и
свободы любви во
имя долга, закона, во
имя мнения общества и его норм, но можно отказаться во
имя жалости и
свободы.
Но никто из творцов той эпохи не согласился бы на ограничение
свободы своего творчества во
имя какого-либо реального коллектива.
Навязанная мне истина, во
имя которой требуют от меня отречения от
свободы, совсем не есть истина, а есть чертов соблазн.
Бог присутствует не в
имени Божьем, не в магическом действии, не в силе этого мира, а во всяческой правде, в истине, красоте, любви,
свободе, героическом акте.
Фашистские движения на Западе подтверждали эту мысль, они стоят под знаком Великого Инквизитора — отказ от
свободы духа во
имя хлеба.
Михайловский, властитель дум левой интеллигенции того времени, отказывается от
свободы во
имя социальной правды, во
имя интересов народов.
Он противополагает римской идее, основанной на принуждении, русскую идею, основанную на
свободе духа, он обличает ложные теократии во
имя истинной свободной теократии (выражение Вл.
Самое восстание Достоевского против революционеров, часто очень несправедливое, происходило во
имя личности и
свободы.
Поэтому дело спасения не было делом насилия над человеком: человеку предоставлена
свобода выбора, от него ждут подвига веры, подвига вольного отречения от разума этого мира и от смертоносных сил этого мира во
имя разума большого и сил благодатных и спасающих.
Выйдя на
свободу, он не только не взял обратно положенные по его приказанию на свое
имя Стефанией Павловной в банкирскую контору Цангера денежные бумаги, но даже одобрил ее за то, что она положила туда и свои деньги.
Но и наоборот, человек может пожертвовать несомненной ценностью своей
свободы и своего дела в мире, ценностью семьи и ценностью сострадания к людям во
имя бесконечной ценности любви.
Социальный индивидуализм в такой же мере видит в личности, наделенной экономической
свободой и неограниченным правом собственности, орудие общества, общественной силы и общественного процветания, как и социальный коммунизм, который имеет преимущество искреннего отрицания личности во
имя социального коллектива.
И Н. Гартман постулирует атеизм во
имя достоинства человека, его
свободы и творчества.
Фанатик любви может совершать величайшие злодеяния и насилия во
имя идеи любви, вытеснившей
свободу, справедливость, познание и т. д.
Но для фанатиков
свободы существует лишь идея
свободы, во
имя которой допустимы все средства, но не существует самой
свободы.
Даже во
имя Божье, во
имя справедливости, во
имя истины истязают и истребляют людей, совершают насилия, отрицают
свободу духа.
Этика не может восстать на него во
имя «добра», как восстает против отвлеченно-монотеистического Бога, унижающего тварь, наделяющего ее
свободой, за которую потом требующего ее к ответу и жестоко карающего.
Человек иногда жертвует любовью, в которой видит величайшую ценность и благо, во
имя ценности другого порядка, во
имя сохранения особенным образом понятой
свободы, во
имя семейных привязанностей, во
имя жалости к другим людям, страдающим от этой любви.
И во
имя личности и ее первородной
свободы нужно будет бороться с этой совершенной социализацией.
Бог терпит зло, допускает зло во
имя блага
свободы.
Второе: архивариус земского суда откопал в старых делах показание одного бродяги-нищего, пойманного и в суде допрашивавшегося, из какового показания видно, что сей нищий назвал себя бежавшим из Сибири вместе с другим ссыльным, который ныне служит у господина губернского предводителя Крапчика управляющим и
имя коего не Тулузов, а семинарист Воздвиженский, сосланный на поселение за кражу церковных золотых вещей, и что вот-де он вывернулся и пребывает на
свободе, а что его, старика, в тюрьме держат; показанию этому, как говорит архивариус, господа члены суда не дали, однако, хода, частию из опасения господина Крапчика, который бы, вероятно, заступился за своего управителя, а частию потому, что получили с самого господина Тулузова порядочный, должно быть, магарыч, ибо неоднократно при его приезде в город у него пировали и пьянствовали.
Свобода и равенство царствуют между нами; под
именем вольных каменщиков мы будем стараться вкупе о восстановлении здания, основанного на краеугольных камнях, изображенных в сей священной книге.
— Браво! — почти заревел от восторга Кириллов. — Vive la république démocratique, sociale et universelle ou la mort!.. [Да здравствует демократическая, социальная и всемирная республика или смерть! (фр.)] Нет, нет, не так. — Liberté, égalité, fraternité ou la mort! [
Свобода, равенство, братство или смерть! (фр.)] Вот это лучше, это лучше, — написал он с наслаждением под подписью своего
имени.
Это рабье самочувствие противится великой идее Творца о человеке, в нем сказывается пассивная покорность необходимости, трусливое и слабосильное отречение от
свободы во
имя спокойствия и безопасности.
И Бог ждет от человека антропологического откровения творчества, сокрыв от человека во
имя богоподобной
свободы его пути творчества и оправдание творчества.
Жертва эта совсем не такая легкая: она предполагает большую
свободу духа и отречение от буржуазного устроения, от буржуазного общения во
имя иного мира и иного общения.
Творчество не только верно этой высшей заповеди
свободы от «мира», но сама его сущность есть победа над этим «миром» во
имя иного, есть раскрытие смысла заповеди «не любить мира».
В лесу, одетом бархатом ночи, на маленькой поляне, огражденной деревьями, покрытой темным небом, перед лицом огня, в кругу враждебно удивленных теней — воскресали события, потрясавшие мир сытых и жадных, проходили один за другим народы земли, истекая кровью, утомленные битвами, вспоминались
имена борцов за
свободу и правду.
Чтобы достигнуть этого, надобно прежде всего ослабить до минимума путы, связывающие его деятельность, устроиться так, чтобы стоять в стороне от прочей «гольтепы», чтобы порядки последней не были для него обязательны, чтобы за ним обеспечена была личная
свобода действий; словом сказать, чтобы
имя его пользовалось почетом в мире сельских властей и через посредство их производило давление на голь мирскую.
Учение о том, что человек никогда не может и не должен делать насилия ради того, что он считает добром, справедливо уже по одному тому, что то, чтò считается добром и злом, не одно и то же для всех людей. То, что один человек считает злом, есть зло сомнительное (другие считают его добром); насилие же, которое он совершает во
имя уничтожения этого зла — побои, увечья, лишение
свободы, смерть — уже наверное зло.
Среди двухтысячного стада, которым коноводили несколько завзятых вожаков, бывших, в свою очередь, передовыми баранами в другом, еще большем, громаднейшем стаде, выдвигалась одна только самостоятельная личность, не захотевшая, во
имя правды и науки, подчиниться никакому насилию, — и против этого одного, против этого честного права, против законной
свободы личности поднялся слепой и дикий деспотизм массы, самообольщенно мнившей о своем великом либерализме.
Вы падете — мы запишем на вечную память всему миру ваши громкие
имена в наши святые мартирологи, мы вплетем их в славный венец наших мучеников
свободы.
Мы еще вменяли себе в гражданский долг делать им грациозные книксены, приправленные сентиментальными улыбками. Мы слыхали только, что поляки хотят
свободы — и этого словца для нас было уже достаточно, чтобы мы, во
имя либерализма, позволили корнать себя по Днепр, от моря до моря. Они говорили нам, что «это, мол, все наше» — мы кланялись и верили. Не верить и отстаивать «захваченное» было бы не либерально, а мы так боялись, чтобы кто не подумал, будто мы не либеральны.
Не признающей брака Казимире вдруг стала угрожать родительская власть, и потому, когда Казимира сказала: «Князь, сделайте дружбу, женитесь на мне и дайте мне
свободу», — князь не задумался ни на одну минуту, а Казимира Швернотская сделалась княгиней Казимирой Антоновной Вахтерминской, что уже само по себе нечто значило, но если к этому прибавить красоту, ум, расчетливость, бесстыдство, ловкость и наглость, с которою Казимира на первых же порах сумела истребовать с князя обязательство на значительное годовое содержание и вексель во сто тысяч, «за то, чтобы жить, не марая его
имени», то, конечно, надо сказать, что княгиня устроилась недурно.
Глупая кузина моя, эта злая и пошлая Алина, которую ты во
имя «принципа»: женской
свободы с таким мастерством женил на дурачке Висленеве, по совету ваших дур, вообразила, что я глупа, как все они, и изменила им… выдала их!..
Почему вы дали Урбенину
свободу именно тогда, когда Кузьма уже вспомнил
имя убийцы?
Правда, был еще, кроме ее, на дворе старый пес, желтого цвета, с бурыми крапинами, по
имени Волчок, но того никогда, даже ночью, не спускали с цепи, да и он сам, по дряхлости своей, вовсе не требовал
свободы — лежал себе, свернувшись, в своей конуре и лишь изредка издавал сиплый, почти беззвучный лай, который тотчас же прекращал, как бы сам чувствуя всю его бесполезность.
Достоевский — враг атеистического социализма как соблазна Великого Инквизитора, как предания
свободы духа во
имя хлеба и счастья.
Каренин говорит ей: «Вы называете жестокостью то, что муж предоставляет жене
свободу, давши ей честный кров
имени только под условием соблюдения приличий. Это жестокость?
— Дам им
свободу, чтобы они благословляли твое
имя, — отвечал Андрюша.