Неточные совпадения
Он взял ее на руки,
пошел к себе
в нумер, посадил на
кровать и стал раздевать.
Накануне погребения, после обеда, мне захотелось спать, и я
пошел в комнату Натальи Савишны, рассчитывая поместиться на ее постели, на мягком пуховике, под теплым стеганым одеялом. Когда я вошел, Наталья Савишна лежала на своей постели и, должно быть, спала; услыхав шум моих шагов, она приподнялась, откинула шерстяной платок, которым от мух была покрыта ее голова, и, поправляя чепец, уселась на край
кровати.
Как быть! смотритель уступил ему свою
кровать, и положено было, если больному не будет легче, на другой день утром
послать в С*** за лекарем.
— Не знаю, — ответил Самгин, невольно поталкивая гостя к двери, поспешно думая, что это убийство вызовет новые аресты, репрессии, новые акты террора и, очевидно, повторится пережитое Россией двадцать лет тому назад. Он
пошел в спальню, зажег огонь, постоял у постели жены, — она спала крепко, лицо ее было сердито нахмурено. Присев на
кровать свою, Самгин вспомнил, что, когда он сообщил ей о смерти Маракуева, Варвара спокойно сказала...
Трудно было дышать
в зараженном воздухе; стали опасаться, чтоб к голоду не присоединилась еще чума, и для предотвращения зла, сейчас же составили комиссию, написали проект об устройстве временной больницы на десять
кроватей, нащипали корпии и
послали во все места по рапорту.
Вспоминая вчерашний вечер, проведенный у Корчагиных, богатых и знаменитых людей, на дочери которых предполагалось всеми, что он должен жениться, он вздохнул и, бросив выкуренную папироску, хотел достать из серебряного портсигара другую, но раздумал и, спустив с
кровати гладкие белые ноги, нашел ими туфли, накинул на полные плечи шелковый халат и, быстро и тяжело ступая,
пошел в соседнюю с спальней уборную, всю пропитанную искусственным запахом элексиров, одеколона, фиксатуаров, духов.
Утром я проснулся рано. Первая мысль, которая мне доставила наслаждение, было сознание, что более нести котомку не надо. Я долго нежился
в кровати. Затем оделся и
пошел к начальнику Иманского участка Уссурийского казачьего войска Г.Ф. Февралеву. Он принял меня очень любезно и выручил деньгами.
Она увидела, что
идет домой, когда прошла уже ворота Пажеского корпуса, взяла извозчика и приехала счастливо, побила у двери отворившего ей Федю, бросилась к шкапчику, побила высунувшуюся на шум Матрену, бросилась опять к шкапчику, бросилась
в комнату Верочки, через минуту выбежала к шкапчику, побежала опять
в комнату Верочки, долго оставалась там, потом
пошла по комнатам, ругаясь, но бить было уже некого: Федя бежал на грязную лестницу, Матрена, подсматривая
в щель Верочкиной комнаты, бежала опрометью, увидев, что Марья Алексевна поднимается,
в кухню не попала, а очутилась
в спальной под
кроватью Марьи Алексевны, где и пробыла благополучно до мирного востребования.
Привалов
пошел в уборную, где царила мертвая тишина. Катерина Ивановна лежала на
кровати, устроенной на скорую руку из старых декораций; лицо покрылось матовой бледностью, грудь поднималась судорожно, с предсмертными хрипами. Шутовской наряд был обрызган каплями крови. Какая-то добрая рука прикрыла ноги ее синей собольей шубкой. Около изголовья молча стоял Иван Яковлич, бледный как мертвец; у него по лицу катились крупные слезы.
Вышла послушница из кельи, и Филагрия заперлась изнутри. Потом
пошла в боковушу и там ринулась на
кровать. Спрятав голову
в подушки, судорожно она зарыдала. Но ни малейшего звука, ни малейшего знака внутренней тревоги бывшей Фленушки.
А именно: все время, покуда она жила
в доме (иногда месяца два-три), ее кормили и поили за барским столом;
кровать ее ставили
в той же комнате, где спала роженица, и, следовательно, ее кровью питали приписанных к этой комнате клопов; затем, по благополучном разрешении, ей уплачивали деньгами десять рублей на ассигнации и
посылали зимой
в ее городской дом воз или два разной провизии, разумеется, со всячинкой.
Известие это смягчило матушку. Ушел молотить — стало быть, не хочет даром хлеб есть, — мелькнуло у нее
в голове. И вслед за тем велела истопить
в нижнем этаже комнату, поставить
кровать, стол и табуретку и устроить там Федоса. Кушанье матушка решила
посылать ему с барского стола.
Тогда запирались наглухо двери и окна дома, и двое суток кряду
шла кошмарная, скучная, дикая, с выкриками и слезами, с надругательством над женским телом, русская оргия, устраивались райские ночи, во время которых уродливо кривлялись под музыку нагишом пьяные, кривоногие, волосатые, брюхатые мужчины и женщины с дряблыми, желтыми, обвисшими, жидкими телами, пили и жрали, как свиньи,
в кроватях и на полу, среди душной, проспиртованной атмосферы, загаженной человеческим дыханием и испарениями нечистой кожи.
— Губить тебя?.. Не бойся… А знаешь ли, криводушный ты человек, почему тебе зла от меня не будет? — сказал Патап Максимыч, сев на
кровать. — Знаешь ли ты это?.. Она, моя голубушка, на исходе души за тебя просила… Да… Не снесла ее душенька позору… Увидала, что от людей его не сокроешь —
в могилу
пошла… А кто виноват?.. Кто ее погубил?.. А она-то, голубушка, лежа на смертном одре, Христом Богом молила — волосом не трогать тебя.
Он не обедал
в этот день и не лег по обыкновению спать после обеда, а долго ходил по кабинету, постукивая на ходу своей палкой. Когда часа через два мать
послала меня
в кабинет посмотреть, не заснул ли он, и, если не спит, позвать к чаю, — то я застал его перед
кроватью на коленях. Он горячо молился на образ, и все несколько тучное тело его вздрагивало… Он горько плакал.
И
пошла почивать
в опочивальню свою молодая дочь купецкая, красавица писаная, и видит: стоит у
кровати ее девушка сенная, верная и любимая, и стоит она чуть от страха жива, и обрадовалась она госпоже своей, и целует ей руки белые, обнимает ее ноги резвые.
Жилище батарейного командира, которое указал ему часовой, был небольшой 2-х этажный домик со входом с двора.
В одном из окон, залепленном бумагой, светился слабый огонек свечки. Денщик сидел на крыльце и курил трубку. Он
пошел доложить батарейному командиру и ввел Володю
в комнату.
В комнате между двух окон, под разбитым зеркалом, стоял стол, заваленный казенными бумагами, несколько стульев и железная
кровать с чистой постелью и маленьким ковриком около нее.
Всю вескость последнего правила пришлось вскоре Александрову испытать на практике, и урок был не из нежных. Вставали юнкера всегда
в семь часов утра; чистили сапоги и платье, оправляли койки и с полотенцем, мылом и зубной щеткой
шли в общую круглую умывалку, под медные краны. Сегодняшнее сентябрьское утро было сумрачное, моросил серый дождик; желто-зеленый туман висел за окнами. Тяжесть была во всем теле, и не хотелось покидать
кровати.
Лиза возвратилась домой, села
в ногах своей
кровати и так просидела до самого утра:
в ней
шла сильная нравственная ломка.
Оказалось, что Онички нет дома. У маркизы сделалась лихорадка; феи уложили ее
в постель, укутали и сели по сторонам
кровати; Лиза поехала домой, Арапов
пошел ночевать к Бычкову, а Персиянцева упросил слетать завтра утром
в Лефортово и привезти ему, Арапову, оставленные им на столе корректуры.
Кроме очень изящной гостиной, зальца и совершенно уединенного кабинета Николая Степановича, влево от гостиной
шла спальня Евгении Петровны, переделенная зеленой шелковой драпировкой, за которой стояла ее
кровать, и тут же
в стене была дверь
в маленькую закрытую нишь, где стояла белая каменная ванна.
—
Идите… подождите… меня
в кабинете… Я сейчас выйду… — задыхающимся, хриплым голосом только мог произнести Николай Леопольдович, быстро приподнявшись на
кровати и указывая Николаю Ильичу на дверь.
Тот
пошел. Еспер Иваныч сидел
в креслах около своей
кровати: вместо прежнего красивого и представительного мужчины, это был какой-то совершенно уже опустившийся старик, с небритой бородой, с протянутой ногой и с висевшей рукой. Лицо у него тоже было скошено немного набок.
Она дарила всегда неожиданно: то
пошлет плохую табакерку с червонцами, то горшок простых цветов с драгоценным камнем на стебле, то простой рукомойник с водою, из которого выпади драгоценный перстень; то подложит под
кровать имениннице две тысячи серебрянных рублей, или подарит невесте перстень со своим изображением
в мужском наряде, сказав: «А вот и тебе жених, которому, я уверена, ты никогда не изменишь и останешься ему верна», или
пошлет капельмейстеру Паизиэло, после представления его оперы «Дидона», табакерку, осыпанную бриллиантами, с надписью, что карфагенская царица при кончине ему ее завещала!
Дальше —
в комнате R. Как будто — все точно такое, что и у меня: Скрижаль, стекло кресел, стола, шкафа,
кровати. Но чуть только вошел — двинул одно кресло, другое — плоскости сместились, все вышло из установленного габарита, стало неэвклидным. R — все тот же, все тот же. По Тэйлору и математике — он всегда
шел в хвосте.
В зеркале — мои исковерканные, сломанные брови. Отчего и на сегодня у меня нет докторского свидетельства:
пойти бы ходить, ходить без конца, кругом всей Зеленой Стены — и потом свалиться
в кровать — на дно… А я должен —
в 13‑й аудиториум, я должен накрепко завинтить всего себя, чтобы два часа — два часа не шевелясь… когда надо кричать, топать.
Я ее сейчас из силка вынул, воткнул ее мордою и передними лапами
в голенище,
в сапог, чтобы она не царапалась, а задние лапки вместе с хвостом забрал
в левую руку,
в рукавицу, а
в правую кнут со стены снял, да и
пошел ее на своей
кровати учить.
Он, чуть касаясь ногами пола,
пошел к
кровати: здесь было еще темнее. Опять надо было искать наощупь, но Висленев, проводя руками по маленькому столику, вдруг неожиданно свалил на пол колокольчик, и с этим быстро бросился обутый и
в панталонах
в постель и закрылся с головой одеялом.
От окна до моей
кровати шел широкий солнечный луч,
в котором, гоняясь одна за другой и волнуясь, летали белые пылинки, отчего и сам луч казался подернутым матовой белизной…
Стульчик проломился, и она упала на пол. Она встала, подняла стульчик и
пошла в другую горницу. Там стояли три
кровати: одна большая — Михайлы Иванычева, другая средняя — Настасьи Петровнина, третья маленькая — Мишенькина. Девочка легла
в большую, ей было слишком просторно; легла
в среднюю — было слишком высоко; легла
в маленькую — кроватка пришлась ей как раз впору, и она заснула.
Никита быстро отворил дверь, грубо, обеими руками и коленом отпихнул Андрея Ефимыча, потом размахнулся и ударил его кулаком по лицу. Андрею Ефимычу показалось, что громадная соленая волна накрыла его с головой и потащила к
кровати;
в самом деле, во рту было солоно: вероятно, из зубов
пошла кровь. Он, точно желая выплыть, замахал руками и ухватился за чью-то
кровать, и
в это время почувствовал, что Никита два раза ударил его
в спину.
Бледный, встревоженный хозяин, вздыхая и покачивая головой, вернулся к себе
в спальню. Тетке жутко было оставаться
в потемках, и она
пошла за ним. Он сел на
кровать и несколько раз повторил...
Матвей хотел ответить что-то очень внушительное, но
в это время с одной из
кроватей послышался сердитый окрик какого-то американца. Дыма разобрал только одно слово devil, но и из него понял, что их обоих
посылают к дьяволу за то, что они мешают спать… Он скорчился и юркнул под одеяло.
Великий князь спрыгнул с
кровати, схватил шлафрок и убежал. Екатерина Алексеевна сказала Чеглокову, что выйдет вслед за ним, и он ушел. Она торопилась одеться, одеваясь, вспомнила про мадам Крузе, которая спала
в соседней комнате. Великая княгиня поспешила разбудить ее; но, так как она спала очень крепко, то она едва добудилась ее и насилу могла ей растолковать, что надо скорее выходить из дому. Она помогла ей одеться, и, когда она была совсем готова, они
пошли в залу.
Началась партия. Лещова присела у нижней спинки
кровати и глядела
в карты Качеева. Больной сначала выиграл. Ему пришло
в первую же игру четырнадцать дам и пять и пятнадцать
в трефах. Он с наслаждением обирал взятки и клал их, звонко прищелкивая пальцами. И следующие три-четыре игры карта
шла к нему. Но вот Качеев взял девяносто. Поддаваться, если бы он и хотел, нельзя было. Лещов пришел бы
в ярость.
В прикупке очутилось у Качеева три туза.
— Трудно? Тебе? Врёшь ты! — вскричал Илья, вскочив с
кровати и подходя к товарищу, сидевшему под окном. — Мне — трудно, да! Ты — что? Отец состарится — хозяин будешь… А я?
Иду по улице,
в магазинах вижу брюки, жилетки… часы и всё такое… Мне таких брюк не носить… таких часов не иметь, — понял? А мне — хочется… Я хочу, чтобы меня уважали… Чем я хуже других? Я — лучше! А жулики предо мной кичатся, их
в гласные выбирают! Они дома имеют, трактиры… Почему жулику счастье, а мне нет его? Я тоже хочу…
Кате отвели номер
в гостинице «Астория». Была это лучшая гостиница города, но теперь она смотрела грустно и неприветливо. Коридоры без ковров, заплеванные, белевшие окурками; никто их не подметал. Горничные и коридорные целый день либо валялись на своих
кроватях, либо играли
в домино. Никто из них не знал, оставят ли их, какое им будет жалование. Самовары рядком стояли на лавке, — грязно-зеленые,
в белых полосах. На звонки из номеров никто не
шел. Постояльцы кричали, бранились. Прислуга лениво отвечала...
— Прекрасно. Молчите и слушайте. Дунюшка,
иди ко мне поближе… Вот так. Дора, и ты лезь на
кровать. Великолепно,
в тесноте да не
в обиде. Ну, молчите, тише вы, начинаю!
— Ха-ха-ха, — расхохоталась шалунья, — и впрямь занятно… Монашка и вдруг
в одежде мужской! Ай-да мы что придумали-то! — тут веселая Оня уперла руки
в боки и, дробно перебирая ногами,
пошла пристукивать каблучками вдоль широкого прохода между
кроватями, напевая во весь голос слова всем известной плясовой...
Сон одолевал Нестора Игнатьича. Три ночи, проведенные им
в тревоге, утомили его. Долинский не
пошел в свою комнату, боясь, что Даше что-нибудь понадобится и она его не докличется. Он сел на коврик
в ногах ее
кровати и, прислонясь головою к матрацу, заснул
в таком положении как убитый.
Нестор Игнатьевич встал и тихонько
пошел в комнату Анны Михайловны. Чуть только он переступил порог этой комнаты, из-под
кровати раздалось сердитое рычание напуганной Риголетки.
Я
пошел ходить по платформе. Стоит что-то вроде барака, я зашел
в него. Оказывается, фельдшерский пункт для приемки больных с санитарных поездов. Дежурит фельдшер и два солдата. Я попросился у них посидеть и обогреться. Но обогреться было трудно,
в бараке градусник показывал 3° мороза, отовсюду дуло. Солдат устроил мне из двух скамеек
кровать, я постелил бурку, покрылся полушубком. Все-таки было так холодно, что за всю ночь только раза два я забылся на полчаса.
Он закрыл сундук, запер его и, поднявшись с пола, снова шатаясь, поддерживаемый Татьяной Петровной,
пошел к
кровати… Он весь горел, как
в огне, а, между тем, дрожал…
— Ну,
пошла, поехала! — махнул рукою Егор и, встав с места, направился
в заднюю комнату, где стояла
кровать.
Сон не
шел. Теркин проворочался больше получаса, потом вытянул ноги, уперся ими
в нижнюю стенку
кровати и заложил руки за голову.
— А за тебя нет? — Она опять подошла к
кровати и стала у ног. — Помни, Вася, — заговорила она с дрожью нахлынувших сдержанных рыданий, — помни… Ты уж предал меня… Бог тебя знает, изменил ты мне или нет; но душа твоя, вот эта самая душа, про которую жалуешься, что я не могу ее понять… Помни и то, что я тебе сказала
в прошлом году там, у нас, у памятника, на обрыве, когда решилась
пойти с тобой… Забыл небось?.. Всегда так, всегда так бывает! Мужчина разве может любить, как мы любим?!
Несчастная красавица открыла глаза и, не видя уже никого около своей постели, подозвала служанку и
послала ее за карлицею. Но
в ту же минуту круглая, старая крошка как шарик подкатилась к ее
кровати. Ласточка (так называлась карлица) во всю прыть коротеньких ножек, вслед за Гаврилою Афанасьевичем и Ибрагимом, пустилась вверх по лестнице и притаилась за дверью, не изменяя любопытству, сродному прекрасному полу. Наташа, увидя ее, выслала служанку, и карлица села у
кровати на скамеечку.
Рымову было тогда двадцать два года; он начал шалунье отвечать тем же: напугает ночью
в коридоре, кинет ей нечаянно из саду
в окно мячом или забьется к ней под
кровать, когда она
идет спать.
Вошел опять немой и, дав нам знак рукою
идти за ним, провел через сени
в небольшую горенку,
в которой стояла
кровать и накрытый стол.
Старик посмотрел на Настю, встал, погладил ее по голове и
пошел спать на свою железную
кровать, а Настя
пошла в свою комнату.