Неточные совпадения
А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в ту же минуту толкнет под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри,
вон Чичиков, Чичиков
пошел!» И потом, как ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: «Чичиков!
—
Вона!
пошла писать губерния! — проговорил Чичиков, попятившись назад, и как только дамы расселись по местам, он вновь начал выглядывать: нельзя ли по выражению в лице и в глазах узнать, которая была сочинительница; но никак нельзя было узнать ни по выражению в лице, ни по выражению в глазах, которая была сочинительница.
«
Вон уже рыболов
пошел на охоту!» — говорили мужики, когда видели его, идущего на добычу.
Я вывел Печорина
вон из комнаты, и мы
пошли на крепостной вал; долго мы ходили взад и вперед рядом, не говоря ни слова, загнув руки на спину; его лицо ничего не выражало особенного, и мне стало досадно: я бы на его месте умер с горя.
— Ах, стыд-то какой теперь завелся на свете, господи! Этакая немудреная, и уж пьяная! Обманули, это как есть!
Вон и платьице ихнее разорвано… Ах, как разврат-то ноне
пошел!.. А пожалуй что из благородных будет, из бедных каких… Ноне много таких
пошло. По виду-то как бы из нежных, словно ведь барышня, — и он опять нагнулся над ней.
«
Вона! Эк ведь расползлась у них эта мысль! Ведь вот этот человек за меня на распятие
пойдет, а ведь очень рад, что разъяснилось, почему я о колечках в бреду поминал! Эк ведь утвердилось у них у всех!..»
Вон реформа
идет, и мы хоть в названии-то будем переименованы, хе! хе! хе!
—
Вон велели
идти, не дали досказать… — возразил Захар.
— Ах, нет! Ты все свое! Как не надоест! Что такое я хотела сказать?.. Ну, все равно, после вспомню. Ах, как здесь хорошо: листья все упали, feuilles d’automne [осенние листья (фр.).] — помнишь Гюго? Там
вон солнце, Нева…
Пойдем к Неве, покатаемся в лодке…
— Ольга, — торопливо начал он и взял ее за руку, —
пойдем отсюда
вон туда, где никого нет. Сядем здесь.
— Ну, это что? — говорил все тот же лакей. — Коли ругается, так это
слава Богу, дай Бог такому здоровья… А как все молчит; ты
идешь мимо, а он глядит, глядит, да и вцепится,
вон как тот, у которого я жил. А ругается, так ничего…
Андрей молча, медленно вышел
вон, медленно, задумчиво
шел он двором и сел в карету, а Обломов сел на диван, оперся локтями на стол и закрыл лицо руками.
— Не трус, а осторожен… Но
пойдем, ради Бога, отсюда, Ольга: смотри,
вон карета подъезжает. Не знакомые ли? Ах! Так в пот и бросает…
Пойдем,
пойдем… — боязливо говорил он и заразил страхом и ее.
«
Вона,
пошел!» — думал Захар, крупно мигая, в тоскливом ожидании «жалких слов».
— Да, право, — продолжал Захар с большим жаром. —
Вон, говорят, какое-то неслыханное чудовище привезли: его бы поглядели. В тиатр или маскарад бы
пошли, а тут бы без вас и переехали.
— Неловко с рукавами, — оправдывалась она, — нынче ведь
вон какие
пошли платья, рукава все выпачкаешь.
— Другой — кого ты разумеешь — есть голь окаянная, грубый, необразованный человек, живет грязно, бедно, на чердаке; он и выспится себе на войлоке где-нибудь на дворе. Что этакому сделается? Ничего. Трескает-то он картофель да селедку. Нужда мечет его из угла в угол, он и бегает день-деньской. Он, пожалуй, и переедет на новую квартиру.
Вон, Лягаев, возьмет линейку под мышку да две рубашки в носовой платок и
идет… «Куда, мол, ты?» — «Переезжаю», — говорит. Вот это так «другой»! А я, по-твоему, «другой» — а?
И, не дожидаясь ответа, Захар
пошел было
вон. Обломову стало немного неловко от собственного промаха. Он быстро нашел другой повод сделать Захара виноватым.
Вон от барина
Посол
идет: откушали!
Я не люблю церемонии. Напротив, я даже стараюсь всегда проскользнуть незаметно. Но никак нельзя скрыться, никак нельзя! Только выйду куда-нибудь, уж и говорят: «
Вон, говорят, Иван Александрович
идет!» А один раз меня приняли даже за главнокомандующего: солдаты выскочили из гауптвахты и сделали ружьем. После уже офицер, который мне очень знаком, говорит мне: «Ну, братец, мы тебя совершенно приняли за главнокомандующего».
Лука Лукич (летит
вон почти бегом и говорит в сторону).Ну
слава богу! авось не заглянет в классы!
Марья Антоновна. Да, право, маменька, чрез минуты две всё узнаем. Уж скоро Авдотья должна прийти. (Всматривается в окно и вскрикивает.)Ах, маменька, маменька! кто-то
идет,
вон в конце улицы.
«Что же он это делает? — рассуждал я сам с собою. — Ведь это вовсе не то, чему учила нас Мими: она уверяла, что мазурку все танцуют на цыпочках, плавно и кругообразно разводя ногами; а выходит, что танцуют совсем не так.
Вон и Ивины, и Этьен, и все танцуют, a pas de Basques не делают; и Володя наш перенял новую манеру. Недурно!.. А Сонечка-то какая милочка?!
вон она
пошла…» Мне было чрезвычайно весело.
Отсюда оно
идет направо, где лошади ходят; там кочки, дупеля бывают; и кругом этой осоки
вон до того ольшанника и до самой мельницы.
— Да, вот ты бы не впустил! Десять лет служил да кроме милости ничего не видал, да ты бы
пошел теперь да и сказал: пожалуйте, мол,
вон! Ты политику-то тонко понимаешь! Так — то! Ты бы про себя помнил, как барина обирать, да енотовые шубы таскать!
«Нет, дождь
пойдет, — возразил мне Калиныч, — утки
вон плещутся, да и трава больно сильно пахнет».
— А вот мой личный враг
идет, — промолвил он, вдруг вернувшись ко мне, — видите этого толстого человека с бурым лицом и щетиной на голове,
вон что шапку сгреб в руку да по стенке пробирается и на все стороны озирается, как волк?
Посмотрите, посмотрите, — воскликнул он вдруг, —
идет князь Козельский —
вон этот высокий мужчина с бородой, в желтых перчатках.
Отец поглядел в окно, увидал коляску, взял картуз и
пошел на крыльцо встречать. Я побежал за ним. Отец поздоровался с дядей и сказал: «Выходи же». Но дядя сказал: «Нет, возьми лучше ружье, да поедем со мной.
Вон там, сейчас за рощей, русак лежит в зеленях. Возьми ружье, поедем убьем». Отец велел себе подать шубку и ружье, а я побежал к себе, наверх, надел шапку и взял свое ружье. Когда отец сел с дядей в коляску, я приснастился с ружьем сзади на запятки, так что никто не видал меня.
— Двадцать девять лет. Шесть просидел в тюрьме. С семнадцати лет начал. Шпионишка
послали провожать,
вон — ползет!
— Я —
вон где
шел, а они, двое, — навстречу, один в картузе, другой — в шляпе, оба — в пальтах. Ну, один бросился в пролетку, вырвал чемоданчик…
— В проулок убежал, говоришь? — вдруг и очень громко спросил Вараксин. — А вот я в проулке стоял, и вот господин этот
шел проулком сюда, а мы оба никого не видали, — как же это? Зря ты, дядя, болтаешь.
Вон — артельщик говорит — саквояж, а ты — чемодан! Мебель твою дождик портит…
— А ты — умен! На кой черт нужен твой ум? Какую твоим умом дыру заткнуть можно? Ну! Учитесь в университетах, — в чьих? Уйди!
Иди к черту!
Вон…
1-й. Сюда
идут.
Вон и ее несут.
Фаддеев
пошел было
вон, но мне пришло в голову пообедать тут же на месте.
Все
идет отсюда
вон, больше в Америку, на мыс Доброй Надежды, по китайским берегам, и оттого не достанешь куска белого сахару.
Что за заливцы, уголки, приюты прохлады и лени, образуют узор берегов в проливе!
Вон там
идет глубоко в холм ущелье, темное, как коридор, лесистое и такое узкое, что, кажется, ежеминутно грозит раздавить далеко запрятавшуюся туда деревеньку. Тут маленькая, обстановленная деревьями бухта, сонное затишье, где всегда темно и прохладно, где самый сильный ветер чуть-чуть рябит волны; там беспечно отдыхает вытащенная на берег лодка, уткнувшись одним концом в воду, другим в песок.
«Да
вон, кажется…» — говорил я, указывая вдаль. «Ах, в самом деле —
вон,
вон, да, да! Виден, виден! — торжественно говорил он и капитану, и старшему офицеру, и вахтенному и бегал то к карте в каюту, то опять наверх. — Виден, вот, вот он, весь виден!» — твердил он, радуясь, как будто увидел родного отца. И
пошел мерять и высчитывать узлы.
«Пора, пора, — торопили их, — сейчас будут палить:
вон уж
пошли по орудиям».
Плавание в южном полушарии замедлялось противным зюйд-остовым пассатом; по меридиану уже
идти было нельзя: диагональ отводила нас в сторону, все к Америке. 6-7 узлов был самый большой ход. «Ну вот вам и лето! — говорил дед, красный, весь в поту, одетый в прюнелевые ботинки, но, по обыкновению, застегнутый на все пуговицы. — Вот и акулы, вот и Южный Крест,
вон и «Магеллановы облака» и «Угольные мешки!» Тут уж особенно заметно целыми стаями начали реять над поверхностью воды летучие рыбы.
Он
шел было
вон; а когда я показал ему записку, он воротился — и так, от нечего же делать, повел меня к альфорадору.
Потом
пойдут вопросы: далеко ли отъехали, скоро ли приедут на станцию, как называется
вон та деревня, что в овраге?
Еще покойный тамошний заседатель, Денис Петрович, всегда, бывало, увидевши его издали, говорил: «Глядите, глядите,
вон идет ветряная мельница!»
А надо лишь то, что она призвала меня месяц назад, выдала мне три тысячи, чтоб отослать своей сестре и еще одной родственнице в Москву (и как будто сама не могла
послать!), а я… это было именно в тот роковой час моей жизни, когда я… ну, одним словом, когда я только что полюбил другую, ее, теперешнюю,
вон она у вас теперь там внизу сидит, Грушеньку… я схватил ее тогда сюда в Мокрое и прокутил здесь в два дня половину этих проклятых трех тысяч, то есть полторы тысячи, а другую половину удержал на себе.
— Чего шепчу? Ах, черт возьми, — крикнул вдруг Дмитрий Федорович самым полным голосом, — да чего же я шепчу? Ну, вот сам видишь, как может выйти вдруг сумбур природы. Я здесь на секрете и стерегу секрет. Объяснение впредь, но, понимая, что секрет, я вдруг и говорить стал секретно, и шепчу как дурак, тогда как не надо.
Идем!
Вон куда! До тех пор молчи. Поцеловать тебя хочу!
— Вы туда же
идете, в Михайловскую? — продолжал тот же мальчик. — Так вот догоните-ка его…
Вон видите, он остановился опять, ждет и на вас глядит.
А мы с ним, надо вам знать-с, каждый вечер и допрежь того гулять выходили, ровно по тому самому пути, по которому с вами теперь
идем, от самой нашей калитки до
вон того камня большущего, который
вон там на дороге сиротой лежит у плетня и где выгон городской начинается: место пустынное и прекрасное-с.
— Дмитрий!
Иди отсюда
вон сейчас! — властно вскрикнул Алеша.
Алеша вдруг криво усмехнулся, странно, очень странно вскинул на вопрошавшего отца свои очи, на того, кому вверил его, умирая, бывший руководитель его, бывший владыка сердца и ума его, возлюбленный старец его, и вдруг, все по-прежнему без ответа, махнул рукой, как бы не заботясь даже и о почтительности, и быстрыми шагами
пошел к выходным вратам
вон из скита.