Неточные совпадения
Maman
играла второй концерт Фильда — своего учителя. Я дремал, и
в моем воображении возникали какие-то легкие, светлые и прозрачные воспоминания. Она заиграла патетическую сонату Бетховена, и я вспоминал что-то грустное, тяжелое и мрачное. Maman часто
играла эти две
пьесы; поэтому я очень хорошо помню чувство, которое они во мне возбуждали. Чувство это было похоже на воспоминание; но воспоминание чего? казалось, что вспоминаешь то, чего никогда не было.
Он ощущал себя
в потоке неуловимого, —
в потоке, который медленно проходил сквозь него, но как будто струился и вне мозга,
в глухом реве грома,
в стуке редких, крупных капель дождя по крыше,
в пьесе Грига, которую
играл Макаров.
Владимирские пастухи-рожечники, с аскетическими лицами святых и глазами хищных птиц, превосходно
играли на рожках русские песни, а на другой эстраде, против военно-морского павильона, чернобородый красавец Главач дирижировал струнным инструментам своего оркестра странную
пьесу, которая называлась
в программе «Музыкой небесных сфер». Эту
пьесу Главач
играл раза по три
в день, публика очень любила ее, а люди пытливого ума бегали
в павильон слушать, как тихая музыка звучит
в стальном жерле длинной пушки.
Вечером он скучал
в театре, глядя, как
играют пьесу Ведекинда, а на другой день с утра до вечера ходил и ездил по городу, осматривая его, затем посвятил день поездке
в Потсдам.
Оркестры, один за другим, становились у дворца,
играли две-три
пьесы и потом шли
в казармы.
Провинциальные актеры имели возможность и дебютировать
в пьесах, ставившихся на сцене Кружка — единственном месте, где разрешалось
играть Великим постом.
Раз
в пьесе, полученной от него, письмо попалось: писал он сам автору, что
пьеса поставлена быть не может по независящим обстоятельствам. Конечно, зачем чужую ставить, когда своя есть! Через два дня я эту
пьесу перелицевал, через месяц
играли ее, а фарс с найденным письмом отослали автору обратно
в тот же день, когда я возвратил его.
Купаться
в бассейн Сандуновских бань приходили артисты лучших театров, и между ними почти столетний актер, которого принял
в знак почтения к его летам Корш. Это Иван Алексеевич Григоровский, служивший на сцене то
в Москве, то
в провинции и теперь игравший злодеев
в старых
пьесах, которые он знал наизусть и
играл их еще
в сороковых годах.
Мимо открытых окон по улице, не спеша, с мерным звоном проходили кандальные; против нашей квартиры
в военной казарме солдаты-музыканты разучивали к встрече генерал-губернатора свои марши, и при этом флейта
играла из одной
пьесы, тромбон из другой, фагот из третьей, и получался невообразимый хаос.
За недостатком средств армуданцы
играют по очень маленькой, но
играют зато без передышки, как
в пьесе: «30 лет, или Жизнь игрока».
Но, повторяю, я забывал о себе как авторе, я не услаждался тем, что вот, после дебюта
в Москве с"Однодворцем", где будут
играть лучшие силы труппы, предстоит еще несомненный успех, и не потому, что моя драма так хороша, а потому, что такая Верочка, наверно, подымет всю залу, и
пьеса благодаря ее игре будет восторженно принята, что и случилось не дальше как
в январе следующего, 1862 года,
в бенефис учителя Позняковой — Самарина.
Кроме двух комедий Манна ("Говоруны"и"Паутина"), она
играла в переводной довольно-таки заигранной
пьесе"Любовь и предрассудок",
в переводной же мелодраме"Преступление и наказание"Бело (по-французски:"Драма на улице Мира"),
в которой
в тот же сезон выступала и Паска,
играла и Марину Мнишек
в хронике Островского — партнершей Монахова, а
в свой бенефис, уже весной, поставила какие-то жанровые
пьесы.
П.И.
играл в его комедии роль резонера
пьесы.
Под моим редакторством начинал и Антропов, впоследствии известный автор
пьесы"Блуждающие огни". Его ввел Воскобойников, который был с ним очень близок и заботился о нем с отеческим чувством. Теперь он забыт, и только любители театра помнят его"Блуждающие огни". Эту
пьесу до сих пор еще
играют в провинции.
У него с молодых лет была склонность, как у многих комиков, к чувствительным ролям, и одной из любимых его ролей
в таком роде была роль
в пьесе «Матрос», где он пел куплеты
в патетическом роде и сам плакал. Эту роль он
играл всегда
в провинции и
в позднейший период своей сценической карьеры.
Квартира при пробирной палате была обширная, с просторной залой, и
в ней я впервые участвовал
в спектаклях, которые устраивались учениками школы топографов, помещавшейся
в том же казенном доме. Как во времена Шекспира, и женские роли у нас исполняли подростки-ученики. Мы сладили"Женитьбу"и даже второй акт из"Свадьбы Кречинского", причем я
играл в гоголевской комедии Кочкарева, а тут — Расплюева.
Пьеса Сухово-Кобылина была еще внове, и я успел видеть ее
в Москве
в одну из вакационных поездок домой.
Здесь я брал уроки английского языка у одной из княжон, читал с ней Шекспира и Гейне, музицировал с другими сестрами, ставил
пьесы,
играл в них как главный режиссер и актер, читал свои критические этюды, отдельные акты моих
пьес и очерки казанской жизни, вошедшие потом
в роман"
В путь-дорогу".
Они вместе покучивали, и когда я, зайдя раз
в коттедж, где жил Фехтер, не застал его дома, то его кухарка-француженка, обрадовавшись тому, что я из Парижа и ей есть с кем отвести душу, по-французски стала мне с сокрушением рассказывать, что"Monsieur"совсем бросил"Madame"и"Madame"с дочерью (уже взрослой девицей) уехали во Францию, a"Monsieur"связался с актрисой,"толстой, рыжей англичанкой", с которой он
играл в пьесе"de се Dikkenc", как она произносила имя Диккенса, и что от этого"Dikkenc"пошло все зло, что он совратил"Monsieur", а сам он кутила и даже пьяница, как она бесцеремонно честила его.
Поэтому, когда он ставил
пьесу — и на Александрийском театре, — он всегда был отменно доволен всеми исполнителями, даже и актера Нильского похваливал. Раз они
играют в его
пьесе — они должны быть безукоризненно хороши.
Представили меня и старику Сушкову, дяде графини Ростопчиной, написавшему когда-то какую-то
пьесу с заглавием вроде"Волшебный какаду". От него пахнуло на меня миром"Горя от ума". Но я отвел душу
в беседе с М.С.Щепкиным, который мне как автору никаких замечаний не делал, а больше говорил о таланте Позняковой и, узнав, что ту же роль
в Петербурге будет
играть Снеткова, рассказал мне, как он ей давал советы насчет одной ее роли, кажется,
в переводной польской комедийке"Прежде маменька".
Она жила с своей старшей сестрой, танцовщицей Марьей Александровной, у Владимирской церкви,
в доме барона Фредерикса. Я нашел ее такой обаятельной, как и на сцене, и мое авторское чувство не мог не ласкать тот искренний интерес, с каким она отнеслась к моей
пьесе. Ей сильно хотелось
сыграть роль Верочки еще
в тот же сезон, но с цензурой разговоры были долгие.
Он писал (переделывая их всего чаще с французского) сенсационные мелодрамы и обстановочные
пьесы,
играл с своей женой
в них главные роли, составлял себе труппу на одну только вещь, и вместе с декорациями и всей обстановкой отправлялся (после постановки ее
в Лондоне) по крупным городам Великобритании, а потом и
в Америку.
С Каратыгиным я познакомился уже
в следующую зиму, когда ставил"Ребенка", а Григорьева стал встречать
в книжном магазине Печаткина. Тогда он уже оселся на благородных отцах,
играл всегда Фамусова — довольно казенно, изображал всяких генералов, штатских чиновников, отставных военных. Он отличался"запойным"незнанием ролей, а если ему приходилось начинать
пьесу по поднятии занавеса, он сначала вынимал табакерку, нюхал и устремлял взгляд на суфлерскую будку, дожидаясь, чтобы ему"подали реплику".
Я его
в первый раз увидал
в переводной
пьесе"Любовь и предрассудок", где он
играл актера Сюлливана, еще при жизни Максимова, уже больного.
И я
в следующий сезон не избег того же поветрия, участвовал
в нескольких спектаклях с персоналом,
в котором были такие силы, как старуха Кони и красавица Спорова (впоследствии вторая жена Самойлова). Ею увлекались оба моих старших собрата: Островский и Алексей Потехин. Потехин много
играл и
в своих
пьесах, и Гоголя, и Островского, и сам Островский пожелал исполнить роль Подхалюзина уже после того, как она была создана такими силами, как Садовский и П.Васильев.
Те, кто видал Рашель, находили, что она была по таланту выше итальянской трагической актрисы. Но Рашель
играла почти исключительно
в классической трагедии, а Ристори по репертуару принадлежала уже к романтической литературе и едва ли не
в одной Медее изображала древнюю героиню, но и эта"Медея", как
пьеса, была новейшего итальянского производства.
Фланирование по улицам, бульварам, садам, гуляньям
в Пратере — сравнительно с парижским — благодушнее, пестрее типами и туалетами, со множеством видных, свежих женщин, тех"susse Madels"(милых девиц), которые до сих пор еще
играют роль
в венской беллетристике,
в романах и жанровых
пьесах.
— Ни, ни! — закачал Паша головою. — Что я с ними буду делать? мне они незачем. А вот место евнуха
в султановом гареме, да еще с порядочным жалованием, от этого я бы не отказался… — Будь им с нынешнего числа, — сказал посол. — Я вовсе не посол, а сам султан. Ты нравишься мне, Берди. Идем-ка вместе
в трактир.
Пьеса окончена. Что? Хорошо я
играл, господа почтенные зрители?
Пока все это творилось
в мире официальном и общественном,
в мире художественном тоже подготовлялось событие: предполагалось возобновить
пьесу «Тридцать лет, или жизнь игрока» [«Тридцать лет или жизнь игрока» — драма
в трех действиях французских драматургов Виктора Дюканжа (1783—1833) и Дино.],
в которой главную роль Жоржа должен был
играть Мочалов.
Покуда он потом сел на извозчика и ехал к m-me Пиколовой, мысль об театре все больше и больше
в нем росла. «
Играть будут, вероятно,
в настоящем театре, — думал он, — и, следовательно, можно будет
сыграть большую
пьесу. Предложу им «Гамлета»!» — Возраст Ромео для него уже прошел, настала более рефлексивная пора — пора Гамлетов.
Выбор такой большой
пьесы, как «Гамлет», произвел удивление и смех
в публике; но m-me Пиколова хотела непременно, чтобы
пьесу эту
играли, — хотел того, значит, и грозный начальник губернии и
в этом случае нисколько не церемонился: роль короля, например, он прислал с жандармом к председателю казенной палаты, весьма красивому и гордому из себя мужчине, и непременно требовал, чтобы тот через неделю выучил эту роль.
Больше всего мысль его останавливалась на «Юлии и Ромео» Шекспира — на
пьесе,
в которой бы непременно стал
играть и Неведомов, потому что ее можно было бы поставить
в его щегольском переводе, и, кроме того, он отлично бы
сыграл Лоренцо, монаха; а потом — взять какую-нибудь народную вещь, хоть «Филатку и Мирошку» [«Филатка и Морошка» — водевиль
в одном действии П.Г.Григорьева, впервые поставлен
в 1831 году.], дать эти роля Петину и Замину и посмотреть, что они из них сделают.
Петербургский артист
играл в этой
пьесе главную роль Подхалюзина.
— Я буду
играть Гамлета, — сказал Вихров, — и вы будете
в меня влюблены, — прибавил он, видя, что его собеседнице надобно было растолковать самое содержание
пьесы.
—
Играю, — отвечал Павел и начал наигрывать знакомые ему
пьесы с чувством, какое только было у него
в душе.
Она
играла пьесу, которую
в пансионе пани Радецкой и под руководством девицы Клапс изучила
в совершенстве.
И теперь, когда он
играл какую-то итальянскую
пьесу с трепещущим сердцем и переполненною душой,
в его игре с первых же аккордов сказалось что-то до такой степени своеобразное, что на лицах посторонних слушателей появилось удивление.
— Да, это верно! — подтвердил старший брат. — Вам удалось удивительно усвоить самый характер народной мелодии. Вы сжились с нею и овладели ею
в совершенстве. Но, скажите, пожалуйста, какую это
пьесу играли вы вначале?
После этого он запил. Пил непрерывно, жутко было глядеть. Посетил его провинциальный русский актер, бритый, с веселым, полным голосом. Рассказал, что
играл главную роль
в его «Жизни человека», о горячем приеме, какой публика оказала
пьесе. Андреев жадно расспрашивал, радовался.
Каждое воскресенье и каждый праздник мы обязательно ходили
в церковь ко всенощной и обедне. После всенощной и на следующий день до конца обедни нельзя было ни петь светских песен, ни танцевать, ни
играть светских
пьес на фортепиано (только гаммы и упражнения). Слава богу, хоть
играть можно было
в игры. Говорить слово «черт» было очень большим грехом. И например, когда наступали каникулы, школьники с ликованием пели известную песенку...
Не бойся! всё будет во вкусе твоем,
Друзья у меня не повесы,
Любимые песни твои мы споем,
Сыграем любимые
пьесы…»
И вечером весть, что приехала я,
В Москве уже многие знали.
Выбор
пьес был известный — вальсы, галопы, романсы (arrangés) и т. п., — всё тех милых композиторов, которых всякий человек с немного здравым вкусом отберет вам
в нотном магазине небольшую кипу из кучи прекрасных вещей и скажет: «Вот чего не надо
играть, потому что хуже, безвкуснее и бессмысленнее этого никогда ничего не было писано на нотной бумаге», и которых, должно быть, именно поэтому, вы найдете на фортепьянах у каждой русской барышни.
Любочка или ходит взад и вперед по комнате, заложив за спину руки, дожидаясь того, чтоб пошли
в сад, или
играет на фортепьяно какую-нибудь
пьесу, которой я давно знаю каждую нотку.
В этой
пьесе он сам
играл Расплюева, и, нужно отдать ему справедливость,
играл хорошо, а роль Кречинского обязательно взял на себя Перекрестов.
Я поселился
в театре на правах управляющего и, кроме того,
играл в нескольких
пьесах.
Играл я вторые роли,
играл все, что дают, добросовестно исполнял их и был, кроме того, помощником режиссера.
Пьесы ставились наскоро, с двух, редко с трех репетиций, иногда считая
в это число и считку.
В неделю приходилось разучивать две, а то и три роли.
Среди учительниц и их приезжающих на лето столичных подруг были некоторые с короткими волосами, некоторые
в очках, и все
в маленьких простых соломенных шляпах, точь-в-точь
в какой Мария Николаевна
играла учительницу
в пьесе В. А.
Та поставила самовар и мигнула дочкам. Они исчезли и через минуту внесли два блюда с пирогами, оба круглые,
в решетку. Один с рисом и цыплятами, а другой с черешнями. Вслед за сестрицами вошла Ермолова
в светленьком простом платьице и
в той самой шляпке,
в которой
играла учительницу
в модной тогда
пьесе Дьяченко «На пороге к делу».
В те времена Великим постом было запрещено
играть актерам, а Вильде выхлопотал себе разрешение «читать
в костюмах сцены из
пьес». Поэтому, конечно, с разрешения всемогущего генерал-губернатора
В. А. Долгорукова, «покровителя искусств»,
в Кружке полностью ставились
пьесы, и постом сборы были полные.
Играли все провинциальные знаменитости, съезжавшиеся
в Москву для заключения контрактов.
— Заиграло! — кивнул мне Казанцев головой, мигнув на зрительный зал, и выражение лица было точь-в-точь такое, какое я видел у него потом
в пьесе Писемского «Самоуправцы», когда он,
играя Девочкина, бросает это слово, сидя верхом на заборе и любуясь пламенем подожженного помещичьего дома.