Неточные совпадения
Доктор убил до шести птиц, золотистых, красных,
желтых: их потрошат и набивают хлопчатой
бумагой.
Анна Павловна берет лист серо-желтой
бумаги и разрезывает его на четвертушки.
Бумагу она жалеет и всю корреспонденцию ведет, по возможности, на лоскутках. Избегает она и почтовых расходов, предпочитая отправлять письма с оказией. И тут, как везде, наблюдается самая строгая экономия.
По субботам, когда дед, перепоров детей, нагрешивших за неделю, уходил ко всенощной, в кухне начиналась неописуемо забавная жизнь: Цыганок доставал из-за печи черных тараканов, быстро делал нитяную упряжь, вырезывал из
бумаги сани, и по
желтому, чисто выскобленному столу разъезжала четверка вороных, а Иван, направляя их бег тонкой лучиной, возбужденно визжал...
— Да вот четвертую сотню качаем.
Бумага паскудная такая, что мочи нет. Красная и
желтая ничего еще, а эта синяя — черт ее знает — вся под вальком крутится. Или опять и зеленая; вот и глядите, ни черта на ней не выходит.
От письма пахло знакомым духами — персидской сиренью; капли этих духов
желтыми пятнами засохли кое-где на
бумаге, и под ними многие буквы расплылись в разные стороны.
Некоторую покоробленность
бумаги они сглаживали горячим утюгом, и получателю стоило подержать этот белый лист около огня, как немедленно и явственно выступали на нем
желтые буквы…
Гордей Евстратыч осторожно развернул
бумагу и вынул из нее угловатый кусок белого кварца с
желтыми прожилками.
Он с треском уселся на стул, раскрыл книгу, низко наклонился над ней и, водя пальцем по
жёлтой от старости толстой
бумаге, глухо, вздрагивающим голосом прочитал...
Обыкновенно он сидел среди комнаты за столом, положив на него руки, разбрасывал по столу свои длинные пальцы и всё время тихонько двигал ими, щупая карандаши, перья,
бумагу; на пальцах у него разноцветно сверкали какие-то камни, из-под чёрной бороды выглядывала
жёлтая большая медаль; он медленно ворочал короткой шеей, и бездонные, синие стёкла очков поочерёдно присасывались к лицам людей, смирно и молча сидевших у стен.
Кроме орехов, были три свертка серой
бумаги с
желтыми паточными груздиками, подсолнухами и засмоквенной грушей.
Говорил он долго и сухо, точно в барабан бил языком. Бурмистров, заложив руки за спину, не мигая, смотрел на стол, где аккуратно стояли и лежали странные вещи: борзая собака
желтой меди, стальной кубик, черный, с коротким дулом, револьвер, голая фарфоровая женщина, костяная чаша, подобная человечьему черепу, а в ней — сигары, масса цапок с
бумагами, и надо всем возвышалась высокая, на мраморной колонне, лампа с квадратным абажуром.
Тихий барин сидел в тени берёз за большим столом, в одной руке он держал платок, а другою, с циркулем в ней, измерял что-то на листе ослепительно белой
бумаги. И сам он был весь белый, точно снегом осыпан от плеч до пят, только шея, лицо и шляпа —
жёлтые, разных оттенков, шляпа — ярче, а кожа темнее. Над ним кружились осы, он лениво взмахивал платком и свистел сквозь зубы.
После завтрака он разбирал в кабинете доставленную из города корреспонденцию. Хмуро и рассеянно, поблескивая очками, он разбирал конверты, одни откладывая в сторону, другие обрезая ножницами и невнимательно прочитывая. Одно письмо в узком конверте из дешевой тонкой
бумаги, сплошь залепленное копеечными
желтыми марками, подвернулось под руку и, как другие, было тщательно обрезано по краю. Отложив конверт, он развернул тонкий, промокший от чернил лист и прочел...
Желтыми от табаку пальцами он оторвал кусок толстой папиросной
бумаги, похожей на оберточную, достал из жестянки щепотку мелкого табаку и свернул папироску, склеивая концы
бумаги языком.
Выкатились в коридор, там слышны стали визги и блаженный смех Зины. Шурка воротился задыхающийся, сел опять за переписку. Вошла назад Зина, открытые до локтя руки были выше запястий натертые, красные. Шурка пошел к
желтому шкафу взять
бумаги. Зина поспешно села на его стул. Он подошел сзади, взял за талию и ссадил. Зина воскликнула...
От него
желтели, как старая слоновая кость, тетради и
бумаги, разбросанные по столу, и нерешенная алгебраическая задача на одной из них со своими ясными цифрами и загадочными буквами смотрела так старо, так заброшенно и ненужно, как будто много скучных лет пронеслось над нею;
желтело от него и лицо Павла, лежавшего на кровати.