Неточные совпадения
Совершенно успокоившись и укрепившись, он с небрежною ловкостью бросился на эластические подушки коляски, приказал Селифану откинуть кузов назад (к юрисконсульту он ехал с поднятым кузовом и даже застегнутой кожей) и расположился, точь-в-точь как отставной гусарский
полковник или сам Вишнепокромов — ловко подвернувши одну ножку под
другую, обратя с приятностью ко встречным лицо, сиявшее из-под шелковой новой шляпы, надвинутой несколько на ухо.
«
Полковник чудаковат», — подумал <Чичиков>, проехавши наконец бесконечную плотину и подъезжая к избам, из которых одни, подобно стаду уток, рассыпались по косогору возвышенья, а
другие стояли внизу на сваях, как цапли. Сети, невода, бредни развешаны были повсюду. Фома Меньшой снял перегородку, коляска проехала огородом и очутилась на площади возле устаревшей деревянной церкви. За церковью, подальше, видны были крыши господских строений.
— Вот тебе на! Как же вы, дураки, — сказал он, оборотившись к Селифану и Петрушке, которые оба разинули рты и выпучили глаза, один сидя на козлах,
другой стоя у дверец коляски, — как же вы, дураки? Ведь вам сказано — к
полковнику Кошкареву… А ведь это Петр Петрович Петух…
Окончивши рассматриванье этой книги, Чичиков вытащил уже было и
другую в том же роде, как вдруг появился
полковник Кошкарев, с сияющим видом и бумагою.
А вот что скажет моя
другая речь: большую правду сказал и Тарас-полковник, — дай Боже ему побольше веку и чтоб таких
полковников было побольше на Украйне!
— За тобою, пане
полковнику! За тобою! — вскрикнули все, которые были в Тарасовом полку; и к ним перебежало немало
других.
В глазах родных он не имел никакой привычной, определенной деятельности и положения в свете, тогда как его товарищи теперь, когда ему было тридцать два года, были уже — который
полковник и флигель-адъютант, который профессор, который директор банка и железных дорог или председатель присутствия, как Облонский; он же (он знал очень хорошо, каким он должен был казаться для
других) был помещик, занимающийся разведением коров, стрелянием дупелей и постройками, то есть бездарный малый, из которого ничего не вышло, и делающий, по понятиям общества, то самое, что делают никуда негодившиеся люди.
Кити ходила с матерью и с московским
полковником, весело щеголявшим в своём европейском, купленном готовым во Франкфурте сюртучке. Они ходили по одной стороне галлереи, стараясь избегать Левина, ходившего по
другой стороне. Варенька в своем темном платье, в черной, с отогнутыми вниз полями шляпе ходила со слепою Француженкой во всю длину галлереи, и каждый раз, как она встречалась с Кити, они перекидывались дружелюбным взглядом.
— Вот и еще раз мы должны побеседовать, Клим Иванович, — сказал
полковник, поднимаясь из-за стола и предусмотрительно держа в одной руке портсигар, в
другой — бумаги. — Прошу! — любезно указал он на стул по
другую сторону стола и углубился в чтение бумаг.
Все вещи были сдвинуты со своих мест, и в общем кабинет имел такой вид, как будто
полковник Васильев только вчера занял его или собрался переезжать на
другую квартиру.
Он слышал: террористы убили в Петербурге
полковника Мина, укротителя Московского восстания, в Интерлакене стреляли в какого-то немца, приняв его за министра Дурново, военно-полевой суд не сокращает количества революционных выступлений анархистов, — женщина в желтом неутомимо и назойливо кричала, — но все, о чем кричала она, произошло в прошлом, при
другом Самгине. Тот, вероятно, отнесся бы ко всем этим фактам иначе, а вот этот окончательно не мог думать ни о чем, кроме себя и Марины.
«Жизнь — сплошное насилие над человеком, — подумал Самгин, глядя, как мальчишка поплевывает на ножи. — Вероятно,
полковник возобновит со мной беседу о шпионаже… Единственный человек, которому я мог бы рассказать об этом, — Кутузов. Но он будет толкать меня в
другую сторону…»
Потом Самгин ехал на извозчике в тюрьму; рядом с ним сидел жандарм, а на козлах, лицом к нему,
другой — широконосый, с маленькими глазками и усами в стрелку. Ехали по тихим улицам, прохожие встречались редко, и Самгин подумал, что они очень неумело показывают жандармам, будто их не интересует человек, которого везут в тюрьму. Он был засорен словами
полковника, чувствовал себя уставшим от удивления и механически думал...
Другие вожди удалились с племенами своими в горы, но
полковник Соммерсет неутомимо преследовал их и принудил к сдаче.
На
другой день за завтраком сошлось нас опять всего пятеро или шестеро:
полковник с женой, англичанин-крикун да мы. Завтракали по-домашнему.
Представительный господин с бакенбардами,
полковник, купец и
другие держали руки с сложенными перстами так, как этого требовал священник, как будто с особенным удовольствием, очень определенно и высоко,
другие как будто неохотно и неопределенно.
То, а не
другое решение принято было не потому, что все согласились, а, во-первых, потому, что председательствующий, говоривший так долго свое резюме, в этот раз упустил сказать то, что он всегда говорил, а именно то, что, отвечая на вопрос, они могут сказать: «да—виновна, но без намерения лишить жизни»; во-вторых, потому, что
полковник очень длинно и скучно рассказывал историю жены своего шурина; в-третьих, потому, что Нехлюдов был так взволнован, что не заметил упущения оговорки об отсутствии намерения лишить жизни и думал, что оговорка: «без умысла ограбления» уничтожает обвинение; в-четвертых, потому, что Петр Герасимович не был в комнате, он выходил в то время, как старшина перечел вопросы и ответы, и, главное, потому, что все устали и всем хотелось скорей освободиться и потому согласиться с тем решением, при котором всё скорей кончается.
Потом неизменно скромный и вежливый Тит Никоныч, тоже во фраке, со взглядом обожания к бабушке, с улыбкой ко всем; священник, в шелковой рясе и с вышитым широким поясом, советники палаты, гарнизонный
полковник, толстый, коротенький, с налившимся кровью лицом и глазами, так что, глядя на него, делалось «за человека страшно»; две-три барыни из города, несколько шепчущихся в углу молодых чиновников и несколько неподросших девиц, знакомых Марфеньки, робко смотрящих, крепко жмущих
друг у
друга красные, вспотевшие от робости руки и беспрестанно краснеющих.
— Смотрите, папа просят танцевать, — сказала она мне, указывая на высокую статную фигуру ее отца,
полковника с серебряными эполетами, стоявшего в дверях с хозяйкой и
другими дамами.
Жил здесь отставной кавалерийский
полковник, целые дни лежавший на диване с трубкой и рассылавший просительные письма своим старым
друзьям, которые время от времени платили за его квартиру.
На
другой день вся Москва только и говорила об этом дьявольском поезде. А через несколько дней брандмайор
полковник Потехин получил предписание, заканчивавшееся словами: «…строжайше воспрещаю употреблять пожарных в театрах и
других неподходящих местах.
Полковник Арапов».
Бешено грохочут по Тверской один за
другим дьявольские поезда мимо генерал-губернаторского дома, мимо Тверской части, на которой развевается красный флаг — сбор всех частей. Сзади пожарных, стоя в пролетке и одной рукой держась за плечо кучера, лихо несется по Тверской
полковник Арапов на своей паре и не может догнать пожарных…
Это был
полковник Н. И. Огарев, родственник поэта,
друга Герцена. Его любила вся Москва.
Следственная комиссия, составленная генерал-губернатором, не понравилась государю; он назначил новую под председательством князя Сергея Михайловича Голицына. В этой комиссии членами были: московский комендант Стааль,
другой князь Голицын, жандармский
полковник Шубинский и прежний аудитор Оранский.
Ледрю-Роллен сначала, потом
полковник Фрапполи как представитель мацциниевской партии заплатили большие деньги, но не спасли «Реформу». Все резкие органы социализма и республики были убиты этим средством. В том числе, и в самом начале, Прудонов «Le Representant du Peuple», потом его же «Le Peuple». Прежде чем оканчивался один процесс, начинался
другой.
Корнилов был назначен за несколько лет перед приездом в Вятку, прямо из семеновских или измайловских
полковников, куда-то гражданским губернатором. Он приехал на воеводство, вовсе не зная дел. Сначала, как все новички, он принялся все читать, вдруг ему попалась бумага из
другой губернии, которую он, прочитавши два раза, три раза, — не понял.
Сейчас написал я к
полковнику письмо, в котором просил о пропуске тебе, ответа еще нет. У вас это труднее будет обделать, я полагаюсь на маменьку. Тебе счастье насчет меня, ты была последней из моих
друзей, которого я видел перед взятием (мы расстались с твердой надеждой увидеться скоро, в десятом часу, а в два я уже сидел в части), и ты первая опять меня увидишь. Зная тебя, я знаю, что это доставит тебе удовольствие, будь уверена, что и мне также. Ты для меня родная сестра.
На
другой день мерзавец офицер Соколов донес
полковнику, и я, таким образом, замешал трех лучших офицеров, которые мне делали бог знает сколько одолжений; все они имели выговор, и все наказаны и теперь должны, не сменяясь, дежурить три недели (а тут Святая).
— Свод законов назначен для преступлений
другого рода, — заметил голубой
полковник.
А они в барском доме не пристали, а остановились петербургский чиновник с жандармским
полковником у меня в домишке, а
другие у отца дьякона да у причетников.
— Милостивый государь, я вас прошу, суйтесь с вашими восторгами к кому
другому, а не ко мне, — резко закричал
полковник. — Я с вами вместе свиней не пас!
Энгельгардт вздумал продолжать шутку и на
другой день, видя, что я не подхожу к нему, сказал мне: «А, трусишка! ты боишься военной службы, так вот я тебя насильно возьму…» С этих пор я уж не подходил к
полковнику без особенного приказания матери, и то со слезами.
Это были: старушка Мертваго и двое ее сыновей — Дмитрий Борисович и Степан Борисович Мертваго, Чичаговы, Княжевичи, у которых двое сыновей были почти одних лет со мною, Воецкая, которую я особенно любил за то, что ее звали так же как и мою мать, Софьей Николавной, и сестрица ее, девушка Пекарская; из военных всех чаще бывали у нас генерал Мансуров с женою и двумя дочерьми, генерал граф Ланжерон и
полковник Л. Н. Энгельгардт; полковой же адъютант Волков и
другой офицер Христофович, которые были дружны с моими дядями, бывали у нас каждый день; доктор Авенариус — также: это был давнишний
друг нашего дома.
Один из господских домов, построенный на крутом, обрывистом берегу реки, принадлежит вдове камергера Мерева, а
другой, утопающий в зелени сада, разросшегося на роскошной почве лугового берега реки Рыбницы, кавалерийскому
полковнику и местному уездному предводителю дворянства, Егору Николаевичу Бахареву.
Гиршфельд не ограничился одной своей квартирой и нанял
другое помещение на бойкой торговой улице, где завел контору и принимал в известные часы. Обстановка конторы также была роскошна. Кроме того, как повествовали некоторые московские всезнайки. Николай Леопольдович был настоящим владельцем скромного Кабинета справок и совещаний, существовавшего в Москве под фирмою отставного
полковника Андрея Матвеевича Вурцеля, большого пройдохи, служившего когда-то в штате московской полиции.
А для
полковника Шульговича, может быть, и я, и Веткин, и Лбов, и все поручики, и капитаны также сливаются в одно лицо, и мы ему также чужие, и он не отличает нас
друг от
друга?»
Хозяин, в свою очередь, не преминул сам войти к новоприбывшим и почтительно просил их записать свои фамилии в номерной книге, в каковой Егор Егорыч и начертал: «Les russes: collonel Marfin, sa femme et son ami» [Русские:
полковник Марфин, его жена и
друг (франц.).].
Полковник Бутович, между тем, выбежал с
другой стороны, маленькие кантонисты бежали за ним и бросали в него грязью.
Вскоре поселяне, узнав, что все ротные командиры собирались на квартире
полковника, и не зная причины этого собрания, стали переходить от одного предположения к
другому и, наконец, выдумали, что господа офицеры собирались для составления подписки об отравлении поселян ядом.
— Нет, ваше превосходительство, этого не говорите, — расхрабрился новоиспеченный
полковник, — какой уж тут правильно. Всем известно, что граф Алексей Андреевич царскою милостью не в пример взыскан, а ведь того не по заслугам быть бы не могло, значит, есть за что, коли батюшка государь его
другом и правою рукой считает, и не от себя он милости и награды раздает, от государева имени… Не он жалует, а государь…
Позднее
других приехал генерал Аносов, в хорошем наемном ландо, в сопровождении двух офицеров: штабного
полковника Понамарева, преждевременно состарившегося, худого, желчного человека, изможденного непосильной канцелярской работой, и гвардейского гусарского поручика Бахтинского, который славился в Петербурге как лучший танцор и несравненный распорядитель балов.
— Э, азиатки! — подхватил
полковник. — На
другое что у них ума и толку не станет, а на это — пырнуть кого-нибудь кинжалом — каждая из них, бестия, сумеет.
Феномен этот — мой сосед по деревне, отставной
полковник Вихров, добрый и в то же врем» бешеный, исполненный высокой житейской мудрости и вместе с тем необразованный, как простой солдат!» Александра Григорьевна, по самолюбию своему, не только сама себя всегда расхваливала, но даже всех
других людей, которые приходили с ней в какое-либо соприкосновение.
Воспользовавшись этим коротеньким объяснением, она — ни много ни мало — дерев на двести оплела
полковника, чего бы при
других обстоятельствах ей не успеть сделать.
По вечерам, — когда
полковник, выпив рюмку —
другую водки, начинал горячо толковать с Анной Гавриловной о хозяйстве, а Паша, засветив свечку, отправлялся наверх читать, — Еспер Иваныч, разоблаченный уже из сюртука в халат, со щегольской гитарой в руках, укладывался в гостиной, освещенной только лунным светом, на диван и начинал негромко наигрывать разные трудные арии; он отлично играл на гитаре, и вообще видно было, что вся жизнь Имплева имела какой-то поэтический и меланхолический оттенок: частое погружение в самого себя, чтение, музыка, размышление о разных ученых предметах и, наконец, благородные и возвышенные отношения к женщине — всегда составляли лучшую усладу его жизни.
Тот вдруг бросился к нему на шею, зарыдал на всю комнату и произнес со стоном: «Папаша,
друг мой, не покидай меня навеки!»
Полковник задрожал, зарыдал тоже: «Нет, не покину, не покину!» — бормотал он; потом, едва вырвавшись из объятий сына, сел в экипаж: у него голова даже не держалась хорошенько на плечах, а как-то болталась.
— Все, что от меня только зависит! — подхватил
полковник. — Однако, attendez, mon cher [подождите же, мой
друг (франц.).], прежде всего я завтрашний день прошу вас пожаловать ко мне отобедать.
— Чем же дурно? — спросил
полковник, удивленный этим замечанием сына. — Так же, как и у
других. Я еще больше даю, супротив
других, и месячины, и привара, а мужики едят свое, не мое.
Не забыть мне, милостивые государи, и того, — продолжал Вихров, — как некогда блестящий и светский
полковник обласкал и заступился за меня, бедного и гонимого литератора, как меня потом в целом городе только и оприветствовали именно за то, что я был гонимый литератор, — это два брата Захаревские: один из них был прокурор и бился до последних сил с деспотом-губернатором, а
другой — инженер, который давно уже бросил мелкое поприще чиновника и даровито принялся за дело предпринимателя «…
— Я?.. Кто же
другой, как не ты!.. — повторил
полковник. — Разве про то тебе говорят, что ты в университет идешь, а не в Демидовское!