Неточные совпадения
Но, выпив сразу два стакана вина, он заговорил менее хрипло и деловито. Цены на землю в Москве сильно растут, в центре города квадратная сажень
доходит до трех тысяч. Потомок славянофилов, один из «
отцов города» Хомяков, за ничтожный кусок незастроенной земли, необходимой городу для расширения панели, потребовал 120 или даже 200 тысяч, а когда ему не дали этих денег, загородил кусок железной решеткой, еще более стеснив движение.
— Господа, положим, красноречие. Но ведь нельзя же и
отцам ломать головы безменами. Иначе
до чего же
дойдем?
Знаете, благословенный
отец, вы меня на натуральный-то вид не вызывайте, не рискуйте…
до натурального вида я и сам не
дойду.
Дойдя наконец
до того мгновения, когда, увидев высунувшегося из окна
отца, он вскипел ненавистью и выхватил из кармана пестик, он вдруг как бы нарочно остановился.
Тогда именно несогласия по наследству и по имущественным расчетам Дмитрия Федоровича с
отцом его, Федором Павловичем,
дошли, по-видимому,
до невозможной точки.
«Дело, дескать, такое простое, семейное и обыкновенное,
отец посек дочку, и вот, к стыду наших дней,
дошло до суда!» Убежденные присяжные удаляются и выносят оправдательный приговор.
И вот в этот месяц безнадежной любви, нравственных падений, измены своей невесте, присвоения чужих денег, вверенных его чести, — подсудимый, кроме того,
доходит почти
до исступления,
до бешенства, от беспрерывной ревности, и к кому же, к своему
отцу!
— А то вот и довели себя
до добра, — продолжала бабушка, — если б она спросила
отца или матери, так
до этого бы не
дошло. Ты что скажешь, Верочка?
— Нынче на это не обращают внимания, — говорил мне мой
отец, — а вот брат Александр — он шесть месяцев сряду всякий вечер читал с Офреном Le récit de Théramene [рассказ Терамена (фр.).] и все не мог
дойти до того совершенства, которого хотел Офрен.
— Ведь вот умный человек, — говорил мой
отец, — и в конспирации был, книгу писал des finances, [о финансах (фр.).] а как
до дела
дошло, видно, что пустой человек… Неккеры! А я вот попрошу Григория Ивановича съездить, он не конспиратор, но честный человек и дело знает.
От Дорониных вести про Петра Степаныча
дошли и
до Марка Данилыча. Он только головой покачал, а потом на другой аль на третий день — как-то к слову пришлось, рассказал обо всем Дарье Сергевне. Когда говорил он, Дуня в смежной комнате сидела, а дверь была не притворена. От слова
до́ слова слышала она, что
отец рассказывал.
До того
дошло, что в иной избе по две да по три веры —
отец одной, мать другой, дети третьей, — у каждого иконы свои, у каждого своя посуда — ни в пище, ни в питье, ни в молитве не сообщаются, а ежель про веру разговорятся, то́тчас проклинать друг дружку.
А голос
отца Прохора раздается в ушах: «Берегись его!..» Зазеленело в очах Дуни; не помня себя, едва
дошла она
до постели и ринулась на нее…
Боялся он, чтобы какие-нибудь неосторожные, спроста сказанные речи не
дошли в превратном виде
до Луповицких… Перетолкуют ему во вред и поставят в трудное положение по хозяйству. Прощай тогда довольство в жизни, впереди нищета, озлобления, а пожалуй, и хуже того, ежель вздумают господа пожаловаться. Помолчал
отец Прохор и, будто в оправданье себе, сказал...
По уходе лекаря все сели вокруг чайного стола. Немножко успокоенная, но еще вполне не понимавшая опасности, в какой был
отец, грустная, печальная Дуня рассказала о своем с ним свиданье.
Дошла речь и
до сундука.
До того места
доходит Таифа, где собор
отцов хулит и порицает пляски, скаканья, плещевания руками, ножной топот и клич неподобный.
— Авдотья Марковна, — после долгого молчанья сказал
отец Прохор, —
доходили до меня вести, что хотя ваши годы и молодые, а в Писании вы довольно сведущи. Не от себя и не от человеческих писаний предлагаю вам, а сказанное самим истинным Христом возвещаю. Божественные словеса неизмеримо выше всяких слов, всяких писаний и всяких деяний человеческих. Веруете ли вы во святое Евангелие?
Нередко между
отцами и сыновьями
доходило до громких ссор, кончавшихся, однако ж, всегда одинаково: молодого человека призывали в вотчинную контору и в присутствии
отца стегали.
Года четыре,
до самой смерти
отца, водил Николай Абрамыч жену за полком; и как ни злонравна была сама по себе Анфиса Порфирьевна, но тут она впервые узнала,
до чего может
доходить настоящая человеческая свирепость. Муж ее оказался не истязателем, а палачом в полном смысле этого слова. С утра пьяный и разъяренный, он способен был убить, засечь, зарыть ее живою в могилу.
Поп порывался затворить царские врата, а
отец не допускал его, так что дело
доходило между ними
до борьбы.
— Карасей пожалел для родного
отца! — негодовала матушка, когда
до нее
дошла весть об этом происшествии.
— Ишь ты! Еще притворяется, — сказала она. — Приворожить девку бесстыжими своими глазами умел, а понять не умеешь… Совесть-то где?.. Да знаешь ли ты, непутный, что из-за тебя вечор у нее с
отцом до того
дошло, что еще бы немножко, так и не знаю, что бы сталось… Зачем к отцу-то он тебя посылает?
— Вранью да небылицам короткий век, а эта правда от старинных людей
до нас
дошла.
Отцы, деды про нее нам сказывали, и песни такие про нее поются у нас… Значит, правда истинная.
— В работники хочешь? — сказал он Алексею. — Что же? Милости просим. Про тебя слава идет добрая, да и сам я знаю работу твою: знаю, что руки у тебя золото… Да что ж это, парень? Неужели у вас
до того
дошло, что
отец тебя в чужи люди посылает? Ведь ты говоришь,
отец прислал. Не своей волей ты рядиться пришел?
Дошли слухи
до родителей. Не верил
отец, чтоб писарь с Паранькой венцом порешил, но поверила тому Фекла Абрамовна.
— И по мочалу и по лубу, — молвил Алексей, смущаясь от новой лжи,
отцу сказанной. Никогда ему даже на ум не вспадало говорить
отцу неправду или что скрывать от родителей… А теперь вот
дошло до чего — что ни слово, то ложь!.. Жутко стало Алексею.
И
дошло бы у честнóго
отца со смиренной инокиней
до рукопашной, если бы в разгаре брани не
дошли они
до праха сожженного Варлаама.
Только ты у меня смотри, Марья, хоть и сказано тебе от
отца, от родителя значит: причаливай Масляникова, а того не забывай — коли прежде венца
до греха
дойдешь, живой тебе не быть.
— Не узнает?.. Как же?.. Разве такие дела остаются в тайне? — сказал Семен Петрович. — Рано ли, поздно ли — беспременно в огласку войдет… Несть тайны, яже не открыется!.. Узнал же вот я, по времени также и другие узнают. Оглянуться не успеешь, как ваше дело
до Патапа
дойдет. Только доброе молчится, а худое лукавый молвой по народу несет… А нешто сама Прасковья станет молчать, как ты от нее откинешься?.. А?.. Не покается разве
отцу с матерью? Тогда, брат, еще хуже будет…
Но едва
отец, прихрамывая и опираясь на палку,
дошел до конца комнаты, архивариус так же неслышно исчез опять в сенях.
Но тут вышло неожиданное затруднение. Когда очередь
дошла до куклы, то сестра решительно запротестовала, и протест ее принял такой драматический характер, что
отец после нескольких попыток все-таки уступил, хотя и с большим неудовольствием.
И вот, когда дело, так сказать,
дошло до последней безвыходности, Анна Андреевна вдруг через Ламберта узнает, что существует такое письмо, в котором дочь уже советовалась с юристом о средствах объявить
отца сумасшедшим.
Когда
дошли до края, мы оба с
отцом сказали обычное «Бог на помощь!» и получили обыкновенный благодарственный ответ многих женских голосов.
На это
отец Михаил четко, сухо и пространно принимается говорить о свободной воле и, наконец, видя, что схоластика плохо
доходит до молодых умов, делал кроткое заключение...
Лет за пятнадцать
до смерти принял родитель иночество от некоего старца Агафангела, приходившего к нам из стародубских монастырей. С этих пор он ничем уж не занимался и весь посвятил себя богу, а домом и всем хозяйством заправляла старуха мать, которую он и называл «посестрией». Помню я множество странников, посещавших наш дом: и невесть откуда приходили они! и из Стародуба, и с Иргиза, и с Керженца, даже
до Афона
доходили иные; и всех-то
отец принимал, всех чествовал и отпускал с милостыней.
Владелец его знавал еще нашего родителя, и хочь, может,
доходили до него слухи, что сын не в
отца пошел, однако принял меня и жалованье большое положил.
«Сие последнее известие основано им на предании, полученном в 1748 году от яикского войскового атамана Ильи Меркурьева, которого
отец, Григорий, был также войсковым атаманом, жил сто лет, умер в 1741 году и слышал в молодости от столетней же бабки своей, что она, будучи лет двадцати от роду, знала очень старую татарку, по имени Гугниху, рассказывавшую ей следующее: «Во время Тамерлана один донской казак, по имени Василий Гугна, с 30 человеками товарищей из казаков же и одним татарином, удалился с Дона для грабежей на восток, сделал лодки, пустился на оных в Каспийское море,
дошел до устья Урала и, найдя окрестности оного необитаемыми, поселился в них.
Но старик не
дошел до порога. Дверь быстро отворилась, и в комнату вбежала Наташа, бледная, с сверкающими глазами, как будто в горячке. Платье ее было измято и смочено дождем. Платочек, которым она накрыла голову, сбился у ней на затылок, и на разбившихся густых прядях ее волос сверкали крупные капли дождя. Она вбежала, увидала
отца и с криком бросилась перед ним на колена, простирая к нему руки.
— Да благословит же тебя бог, как я благословляю тебя, дитя мое милое, бесценное дитя! — сказал
отец. — Да пошлет и тебе навсегда мир души и оградит тебя от всякого горя. Помолись богу, друг мой, чтоб грешная молитва моя
дошла до него.
Пора благодарить тебя, любезный друг Николай, за твое письмо от 28 июня. Оно
дошло до меня 18 августа. От души спасибо тебе, что мне откликнулся. В награду посылаю тебе листок от моей старой знакомки, бывшей Михайловой. Она погостила несколько дней у своей старой приятельницы, жены здешнего исправника. Я с ней раза два виделся и много говорил о тебе. Она всех вас вспоминает с особенным чувством. Если вздумаешь ей отвечать, пиши прямо в Петропавловск, где
отец ее управляющий таможней.
Скажу вам, что я совершенно не знала об этом долге; покойная моя матушка никогда не поминала об нем, и когда
до меня
дошли слухи, что вы отыскивали меня с тем, чтобы передать мне долг
отца моего, я не верила, полагая, что это была какая-нибудь ошибка; не более как с месяц назад, перечитывая письма
отца моего, в одном из оных мы нашли, что упоминалось об этом долге, но мы удивились, как он не мог изгладиться из памяти вашей.
Спился
отец Виталий,
дошёл до белой горячки и помер.
Тася поймала себя на этой мысли — и вспыхнула. Кому она желала смерти? Родной матери! Ужели она
дошла до такого бездушия? Бездушие ли это? Доктор не скрывает, что ноги совсем отнимутся, а там рука, язык… ведь это ужасно!.. Не лучше ли сразу!.. Жизнь уходит везде — и в спальне матери и в комнате старух. И
отец доедает последние крохи… И братья… Оба «мертвецы»!..
Тася
дошла до того места в комедии «Шутники», когда
отец зовет дочь и Верочка выглядывает из окна. Выглянуть неоткуда было Тасе. Она вытянула шею и сделала милую мордочку. Фифина поглядела на нее в эту минуту и улыбнулась.
Проповеди о посте или о молитве говорить они уже не могут, а всё выйдут к аналою, да экспромту о лягушке: «как, говорят, ныне некие глаголемые анатомы в светских книгах о душе лжесвидетельствуют по рассечению лягушки», или «сколь дерзновенно, говорят, ныне некие лжеанатомы по усеченному и электрическою искрою припаленному кошачьему хвосту полагают о жизни»… а прихожане этим смущались, что в церкви, говорят, сказывает он негожие речи про припаленный кошкин хвост и лягушку; и
дошло это вскоре
до благочинного; и
отцу Ивану экспромту теперь говорить запрещено иначе как по тетрадке, с пропуском благочинного; а они что ни начнут сочинять, — всё опять мимоволыю или от лягушки, или — что уже совсем не идуще — от кошкина хвоста пишут и, главное, всё понапрасну, потому что говорить им этого ничего никогда не позволят.
Присоединясь к толпе, путешественники и их провожатые остановились, ожидая, когда
дойдет до них очередь явиться пред лицом грозного
отца Еремея, к которому подходили, один после другого, отрядные начальники со всех дорог, ведущих к Москве.
— Смотри, Гриша, — проговорил он наконец, делая усилия, чтобы его слова внятно
дошли до слуха присутствующих, — вот я скоро… Ты теперь один останешься! Смотри… слушайся во всем… Глеба Савиныча… Почитай его пуще
отца… Прощай… Гриша!.. Гриша!..
Дело чуть не
дошло до рукопашной.
Отца скрутили тут же и повели в темную. И его опять посадили: в общем гвалте он замахнулся на одного из судей, когда тот так и лез на Ивана Прокофьева и взял было его за шиворот.
— Так, значит, я не ошибся! — возбужденно сказал настоятель. — Ваша фамилия сейчас мне напомнила… Вот
отец казначей здесь внове, а я больше пятнадцати лет живу в обители. Прежде здешние дела и междоусобия чаще
до меня
доходили. Да и
до сих пор я имею сношения с местными властями и крестьянскими н/абольшими… Так вы будете Теркина… как бишь его звали… Иван Прокофьич, никак… если не ошибаюсь?..
Двое судей в верблюжьих кафтанах. Оба — пьянчуги, из самых отчаянных горлопанов, на
отца его науськивали мир; десятки раз дело
доходило до драки; один — черный, высокий, худой; другой — с брюшком, в «гречюшнике»: так называют по-ихнему высокую крестьянскую шляпу. Фамилии их и имена всегда ему памятны; разбуди его ночью и спроси: как звали судей, когда его привели наказывать? — он выговорит духом: Павел Рассукин и Поликарп Стежкин.