Неточные совпадения
Пошли приветы, поздравленья:
Татьяна всех благодарит.
Когда же дело
до Евгенья
Дошло, то девы томный вид,
Ее смущение, усталость
В его
душе родили жалость:
Он молча поклонился ей;
Но как-то взор его очей
Был чудно нежен. Оттого ли,
Что он и вправду тронут был,
Иль он, кокетствуя, шалил,
Невольно ль, иль из доброй воли,
Но взор сей нежность изъявил:
Он сердце Тани оживил.
Председатель отвечал, что это вздор, и потом вдруг побледнел сам, задав себе вопрос, а что, если
души, купленные Чичиковым, в самом деле мертвые? а он допустил совершить на них крепость да еще сам сыграл роль поверенного Плюшкина, и
дойдет это
до сведения генерал-губернатора, что тогда?
Во взаимных услугах они
дошли наконец
до площади, где находились присутственные места: большой трехэтажный каменный дом, весь белый, как мел, вероятно для изображения чистоты
душ помещавшихся в нем должностей; прочие здания на площади не отвечали огромностию каменному дому.
— Нет, я здоров и счастлив, — поспешил он сказать, чтоб только дело не
доходило до добыванья тайн у него из
души. — Я вот только тревожусь, как ты одна…
Мечте, загадочному, таинственному не было места в его
душе. То, что не подвергалось анализу опыта, практической истины, было в глазах его оптический обман, то или другое отражение лучей и красок на сетке органа зрения или же, наконец, факт,
до которого еще не
дошла очередь опыта.
По комнатам разносились их звонкие голоса,
доходили до сада, или тихо передавали они, как будто рисуя друг перед другом узор своей мечты, неуловимое для языка первое движение, рост возникающей мысли, чуть слышный шепот
души…
— Ах, как я рада вас видеть! — сказала она, подходя к ней. — Я вчера на скачках только что хотела
дойти до вас, а вы уехали. Мне так хотелось видеть вас именно вчера. Не правда ли, это было ужасно? — сказала она, глядя на Анну своим взглядом, открывавшим, казалось, всю
душу.
«Откуда взял я это? Разумом, что ли,
дошел я
до того, что надо любить ближнего и не
душить его? Мне сказали это в детстве, и я радостно поверил, потому что мне сказали то, что было у меня в
душе. А кто открыл это? Не разум. Разум открыл борьбу за существование и закон, требующий того, чтобы
душить всех, мешающих удовлетворению моих желаний. Это вывод разума. А любить другого не мог открыть разум, потому что это неразумно».
Душевное расстройство Алексея Александровича всё усиливалось и
дошло теперь
до такой степени, что он уже перестал бороться с ним; он вдруг почувствовал, что то, что он считал душевным расстройством, было, напротив, блаженное состояние
души, давшее ему вдруг новое, никогда неиспытанное им счастье.
Степан Аркадьич точно ту же разницу чувствовал, как и Петр Облонский. В Москве он так опускался, что, в самом деле, если бы пожить там долго,
дошел бы, чего доброго, и
до спасения
души; в Петербурге же он чувствовал себя опять порядочным человеком.
Николай Петрович объяснил ему в коротких словах свое душевное состояние и удалился. Павел Петрович
дошел до конца сада, и тоже задумался, и тоже поднял глаза к небу. Но в его прекрасных темных глазах не отразилось ничего, кроме света звезд. Он не был рожден романтиком, и не умела мечтать его щегольски-сухая и страстная, на французский лад мизантропическая [Мизантропический — нелюдимый, человеконенавистнический.]
душа…
— Я — читала, — не сразу отозвалась девушка. — Но, видите ли: слишком обнаженные слова не
доходят до моей
души. Помните у Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь». Для меня Метерлинк более философ, чем этот грубый и злой немец. Пропетое слово глубже, значительней сказанного. Согласитесь, что только величайшее искусство — музыка — способна коснуться глубин
души.
— Опытом деятельной любви. Постарайтесь любить ваших ближних деятельно и неустанно. По мере того как будете преуспевать в любви, будете убеждаться и в бытии Бога, и в бессмертии
души вашей. Если же
дойдете до полного самоотвержения в любви к ближнему, тогда уж несомненно уверуете, и никакое сомнение даже и не возможет зайти в вашу
душу. Это испытано, это точно.
Райский все шел тихо, глядя
душой в этот сон: статуя и все кругом постепенно оживало, делалось ярче… И когда он
дошел до дома, созданная им женщина мало-помалу опять обращалась в Софью.
— Вы никогда не
дойдете, — говорила она, — ни
до личного бога, ни
до бессмертия
души никакой философией, а храбрости быть атеистом и отвергнуть жизнь за гробом у вас у всех нет. Вы слишком люди, чтобы не ужаснуться этих последствий, внутреннее отвращение отталкивает их, — вот вы и выдумываете ваши логические чудеса, чтоб отвести глаза, чтоб
дойти до того, что просто и детски дано религией.
Запачканный диван стоял у стены, время было за полдень, я чувствовал страшную усталость, бросился на диван и уснул мертвым сном. Когда я проснулся, на
душе все улеглось и успокоилось. Я был измучен в последнее время неизвестностью об Огареве, теперь черед
дошел и
до меня, опасность не виднелась издали, а обложилась вокруг, туча была над головой. Это первое гонение должно было нам служить рукоположением.
— Что, Галактион Михеич, худо?.. То-то вот и есть. И сказал себе человек: наполню житницы, накоплю сокровища. Пей,
душа, веселись!.. Так я говорю? Эх, Галактион Михеич! Ведь вот умные люди,
до всего, кажется,
дошли, а этого не понимают.
Но, слушая его песнопения в церкви, слушая чтение возвышающих
душу псалмов Давида и молитв, сложенных древними учителями, Кислов
доходил до отчаянья.
Когда
дошел он
до того, что не стало у него за
душой ни копейки, смирился духом и пустился в набожность.
Горьким для
души, тяжелым для совести опытом
дошел он
до убеждения, что правой веры не осталось на земле, что во всех толках, и в поповщине, и в беспоповщине, и в спасовщине, вера столько же пестра, как и Никонова.
Чуть светало. Я ехал на извозчике по пустынным темным улицам; в предрассветном тумане угрюмо дрожали гудки далеких заводов; было холодно и сыро; редкие огоньки сонно мигали в окнах. На
душе было смутно и как-то жутко-пусто. Я вспомнил свое вчерашнее состояние, наблюдал теперешнюю разбитость — и с ужасом почувствовал, что я болен, болен тяжело и серьезно. Уж два последние года я замечал, как у меня все больше выматываются нервы, но теперь только ясно понял,
до чего я
дошел.
Да у него вся
душа пела в ту минуту, когда он «
дошел до начальства».
— Вот видишь ли, — оправившись и поборов в себе стыд, снова начала Хвостова, — видно, молюсь я недаром,
доходят же мои молитвы
до Господа. А в Тихвин меня просто как-то
душой потянуло, как Зинаида и Сусанна мне о нем только заговорили. Чувствую я, что привезу тебе облегчение.
Все эти насмешки и глумления
доходили, разумеется, и
до Вихрова, и он в
душе страдал от них, но, по наружности, сохранял совершенно спокойный вид и, нечего греха таить, бесконечно утешался мыслью, что он, наконец, будет играть в настоящем театре, выйдет из настоящим образом устроенных декораций, и суфлер будет сидеть в будке перед ним, а не сбоку станет суфлировать из-за декораций.
Я очень хорошо понимаю, что разум есть одна из важнейших способностей
души и что, действительно, для него есть предел,
до которого он может
дойти; но вот тут-то, где он останавливается, и начинает, как я думаю, работать другая способность нашей
души — это фантазия, которая произвела и искусства все и все религии и которая, я убежден, играла большую роль в признании вероятности существования Америки и подсказала многое к открытию солнечной системы.
Эта упадочность
души, к добру и злу постыдно равнодушной, ныне
доходит до мистического упоения пассивностью и покорностью,
до игры в двойные мысли.
Знаете, я все добиваюсь, нельзя ли как-нибудь
до такого состояния
дойти, чтоб внутри меня все вконец успокоилось, чтоб и кровь не волновалась, и
душа чтоб переваривала только те милые образы, те кроткие ощущения, которые она самодеятельно выработала… вы понимаете? — чтоб этого внешнего мира с его прискорбием не существовало вовсе, чтоб я сам был автором всех своих радостей, всей своей внутренней жизни…
— В чем дело? Как:
душа?
Душа, вы говорите? Черт знает что! Этак мы скоро и
до холеры
дойдем. Я вам говорил (тончайшего на рога) — я вам говорил: надо у всех — у всех фантазию… Экстирпировать фантазию. Тут только хирургия, только одна хирургия…
— Да благословит же тебя бог, как я благословляю тебя, дитя мое милое, бесценное дитя! — сказал отец. — Да пошлет и тебе навсегда мир
души и оградит тебя от всякого горя. Помолись богу, друг мой, чтоб грешная молитва моя
дошла до него.
Вскоре наши путники
дошли до дому, где жила Стрешнева со своей теткой. На прощанье она совсем просто пригласила Хвалынцева зайти как-нибудь к ним, буде есть охота. Тот был рад и с живейшею благодарностию принял ее приглашение. После этого он вернулся домой, в свою гостиницу, чувствуя себя так легко и светло на
душе и так много довольный даже и нынешним вечером, и собою, и своим приятелем, и ею — этою хорошей Татьяной Николаевной.
Народ еще копошился на той стороне, пока пожар не
дошел до забора; но когда золотые полосы и жилки огня пробились сквозь его щели — жар вдруг сделался невыносим
до такой степени, что через минуту на набережной не было уже ни одной
души.
Было существо, без теплого участия которого нервное состояние молодого Савина
дошло бы прямо
до болезни; возможность отводить с этим существом
душу, по целым часам говорить о «несравненной Маргарите», слышать слово сочувствия, нежное, дружеское, не оскорбительное сожаление — все это было тем бальзамом, который действует исцеляюще на болезненно напряженные нервы, на ум, переполненный тяжелыми сомнениями, на свинцом обстоятельств придавленную мысль, на истерзанную мрачными предчувствиями
душу.
Бодростина казалась несколько утомленною, что было и не диво для такого положения, в котором находились дела; однако же она делала над собою усилия и в своей любезности
дошла до того, что, усаживая Синтянину, сама подвинула ей под ноги скамейку. Но предательский левый глаз Глафиры не хотел гармонировать с мягкостью выражения другого своего товарища и вертелся, и юлил, и шпилил собеседницу, стараясь проникать сокровеннейшие углы ее
души.
Много бы хотелось с тобой болтать, но еще есть другие ответы к почте. Прощай, любезный друг. Ставь номера на письмах, пока не будем в одном номере. Право, тоска, когда не все получаешь, чего хочется. Крепко обнимаю тебя. Найди смысл, если есть пропуски в моей рукописи. Не перечитываю — за меня кто-нибудь ее прочтет, пока
до тебя
дойдет. Будь здоров и
душой и телом…
Прощайте
до Тобольска — мы спешим. В знак, что вы получили эту тетрадку, прошу по получении оной в первом письме ко мне сделать крестик — х.Это будет ответом на это бестолковое, но от
души набросанное маранье; я надеюсь, что бог поможет ему
дойти до вас. Я вам в заключение скажу все, что слышал о нашей будущности — adieu.
Пора благодарить тебя, любезный друг Николай, за твое письмо от 28 июня. Оно
дошло до меня 18 августа. От
души спасибо тебе, что мне откликнулся. В награду посылаю тебе листок от моей старой знакомки, бывшей Михайловой. Она погостила несколько дней у своей старой приятельницы, жены здешнего исправника. Я с ней раза два виделся и много говорил о тебе. Она всех вас вспоминает с особенным чувством. Если вздумаешь ей отвечать, пиши прямо в Петропавловск, где отец ее управляющий таможней.
И за облатки давно благодарил. Видно, не все мои благодарения
доходят до своего назначения, но тем не менее эти благодарения глубоко в
душе.
Когда вышли к заставе, на небе чуть брезжило. Продолжая молчать, Ярцев и Кочевой шли по мостовой мимо дешевых дач, трактиров, лесных складов; под мостом соединительной ветви их прохватила сырость, приятная, с запахом липы, и потом открылась широкая длинная улица, и на ней ни
души, ни огня… Когда
дошли до Красного пруда, уже светало.
«Куда же идти?» — еще раз спросил себя Пирожков и замедлил шаг мимо цветного, всегда привлекательного дома синодальной типографии. Ему решительно не приходило на память ни одного приятельского лица. Зайти в окружный суд? На уголовное заседание? Слушать, как обвиняется в краже со взломом крестьянин Никифор Варсонофьев и как его будет защищать «помощник» из евреев с надрывающею
душу картавостью?
До этого он еще не
дошел в Москве…
Он был всецело отдан во власть женщины, которую он ненавидел
до глубины
души, а теперь эта ненависть в его сердце
дошла до крайних пределов.
Проповеди о посте или о молитве говорить они уже не могут, а всё выйдут к аналою, да экспромту о лягушке: «как, говорят, ныне некие глаголемые анатомы в светских книгах о
душе лжесвидетельствуют по рассечению лягушки», или «сколь дерзновенно, говорят, ныне некие лжеанатомы по усеченному и электрическою искрою припаленному кошачьему хвосту полагают о жизни»… а прихожане этим смущались, что в церкви, говорят, сказывает он негожие речи про припаленный кошкин хвост и лягушку; и
дошло это вскоре
до благочинного; и отцу Ивану экспромту теперь говорить запрещено иначе как по тетрадке, с пропуском благочинного; а они что ни начнут сочинять, — всё опять мимоволыю или от лягушки, или — что уже совсем не идуще — от кошкина хвоста пишут и, главное, всё понапрасну, потому что говорить им этого ничего никогда не позволят.
Я имел случай отчасти узнать его
душу: цинизм его
доходил до возмутительной дерзости,
до самой холодной насмешки и возбуждал непреодолимое отвращение.
Только впоследствии эти любезности
дошли до Софьи Николавны и возмутили ее
душу.
Страшный вопрос этот все время шевелится в
душе Достоевского. Великий Инквизитор смотрит на людей, как на «недоделанные, пробные существа, созданные в насмешку». Герой «Подполья» пишет: «Неужели же я для того только и устроен, чтобы
дойти до заключения, что все мое устройство одно надувание?.. Тут подмен, подтасовка, шулерство, тут просто бурда, — неизвестно что и неизвестно кто. Но у вас все-таки болит, и чем больше вам неизвестно, тем больше болит».
Были
до сих пор для Кати расхлябанные, опустившиеся люди, в которых свобода развязала притаившийся в
душе страх за свою шкуру, были «взбунтовавшиеся рабы» с психологией дикарей: «
до нашей саратовской деревни им, все одно, не
дойти!» А, может быть, — может быть, это не все? Может быть, не только это? И что-то еще во всем этом было, — непознаваемое, глубоко скрытое, — великое безумие, которым творится история и пролагаются новые пути в ней?
Катя хотела начать ее убеждать, но слова не
дошли до губ, когда она почувствовала
душою это блаженное свечение Вериного лица: как будто радость пришла, освобождавшая от всех раздумий и мук, и впереди ждало что-то несомненное и бесконечно светлое.
— Не
доходила до него моя речь… темечко у него толстовато было, у покойного…
Душу он держал нараспашку, а ум у него глубоко сидел… Н-да, сделал он промашку… Денег этих весьма и очень жаль…
— Знаете ли, знаете ли, что он сегодня сделал? — кричит, бывало, Фома, для большего эффекта выбрав время, когда все в сборе. — Знаете ли, полковник,
до чего
доходит ваше систематическое баловство? Сегодня он сожрал кусок пирога, который вы ему дали за столом, и, знаете ли, что он сказал после этого? Поди, сюда, поди сюда, нелепая
душа, поди сюда, идиот, румяная ты рожа!..
Даже нельзя себе представить,
до каких необузданных фантазий
доходила иногда его пресыщенная, праздная
душа в изобретении самых утонченных, нравственно-лукулловских капризов.
— Как это хорошо! так и тянет за
душу, — говорили они; но вдруг захохотали, смотря лукаво друг на друга, когда
дошли до описания кораблекрушения...