Неточные совпадения
Он нарочно станет думать о
своих петербургских связях, о приятелях, о художниках, об академии, о Беловодовой — переберет два-три случая в памяти, два-три лица, а четвертое лицо выйдет — Вера. Возьмет бумагу, карандаш,
сделает два-три штриха — выходит ее лоб,
нос, губы. Хочет выглянуть из окна в сад, в поле, а глядит
на ее окно: «Поднимает ли белая ручка лиловую занавеску», как говорит справедливо Марк. И почем он знает? Как будто кто-нибудь подглядел да сказал ему!
Привалов с удовольствием
сделал несколько глотков из
своей кружки — квас был великолепен; пахучая струя княженики так и ударила его в
нос, а
на языке остался приятный вяжущий вкус, как от хорошего шампанского.
Он поднял ружье и стал целиться, но в это время тигр перестал реветь и шагом пошел
на увал в кусты. Надо было воздержаться от выстрела, но Дерсу не
сделал этого. В тот момент, когда тигр был уже
на вершине увала, Дерсу спустил курок. Тигр бросился в заросли. После этого Дерсу продолжал
свой путь. Дня через четыре ему случилось возвращаться той же дорогой. Проходя около увала, он увидел
на дереве трех ворон, из которых одна чистила
нос о ветку.
— Балаган! — закричал я
своим спутникам. Тотчас Рожков и Ноздрин явились
на мой зов. Мы разобрали корье и у себя
на биваке
сделали из него защиту от ветра. Затем мы сели
на траву поближе к огню, переобулись и тотчас заснули. Однако, сон наш не был глубоким. Каждый раз, как только уменьшался огонь в костре, мороз давал себя чувствовать. Я часто просыпался, подкладывал дрова в костер, сидел, дремал, зяб и клевал
носом.
Ха-ха-ха!» — почти до истерики хохотала, так что m-lle Прыхина уставила
на нее
свои глаза и начала сильно вбирать воздух
своим огромным
носом, что она всегда
делала, когда чем-нибудь была очень удивлена или огорчена.
— Справедливое слово, Михайло Поликарпыч, — дворовые — дармоеды! — продолжал он и там бунчать, выправляя
свой нос и рот из-под подушки с явною целью, чтобы ему ловчее было храпеть, что и принялся он
делать сейчас же и с замечательной силой. Ванька между тем, потихоньку и, видимо, опасаясь разбудить Макара Григорьева, прибрал все платье барина в чемодан, аккуратно постлал ему постель
на диване и сам сел дожидаться его; когда же Павел возвратился, Ванька не утерпел и излил
на него отчасти гнев
свой.
Хлебников
делал усилия подняться, но лишь беспомощно дрыгал ногами и раскачивался из стороны в сторону.
На секунду он обернул в сторону и вниз
свое серое маленькое лицо,
на котором жалко и нелепо торчал вздернутый кверху грязный
нос. И вдруг, оторвавшись от перекладины, упал мешком
на землю.
Она не имела времени или не дала себе труда подумать, что такие люди, если они еще и водятся
на белом свете, высоко держат голову и гордо выставляют
свой нахальный
нос в жертву дерзким ветрам, а не понуривают ее долу, как это
делал Техоцкий.
— Потому что наше вино сурьезное, — в один голос говорили приказчики, да и обойдется дешевле, потому что мы его
на всяком месте
сделать можем. Агличин, примерно, за
свою бутылку рубль просит, а мы полтинник возьмем; он семь гривен, а мы — сорок копеечек. Мы, сударь, лучше у себя дома лишних десять копеечек накинем, нежели против агличина сплоховать! Сунься-ко он в ту пору с
своей малагой — мы ему нос-то утрем! Задаром товар отдадим, а уж
своих не сконфузим!
— Так
делают одни только бесчестные люди, одни подлецы! — кричала Анфиса Петровна с крыльца в совершенном исступлении. — Я бумагу подам! вы заплатите… вы едете в бесчестный дом, Татьяна Ивановна! вы не можете выйти замуж за Егора Ильича; он под
носом у вас держит
свою гувернантку
на содержании!..
— Ладно, так!.. Ну, Ванюшка, беги теперь в избу, неси огонь! — крикнул Глеб, укрепив
на носу большой лодки козу — род грубой железной жаровни, и положив в козу несколько кусков смолы. — Невод
свое дело
сделал: сослужил службу! — продолжал он, осматривая конец остроги — железной заостренной стрелы, которой накалывают рыбу, подплывающую
на огонь. — Надо теперь с лучом поездить… Что-то он пошлет? Сдается по всему, плошать не с чего: ночь тиха — лучше и требовать нельзя!
Сделав около стола
свое дело, он пошел в сторону и, скрестив
на груди руки, выставив вперед одну ногу, уставился
своими насмешливыми глазами
на о. Христофора. В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое, потому что чем внушительнее становилась его поза, тем ярче выступали
на первый план его короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный
нос и вся его птичья, ощипанная фигурка.
Три раза со
своей артелью, состоявшей исключительно из татар, отплывал он от берега и три раза возвращался обратно
на веслах с большими усилиями, проклятиями и богохульствами,
делая в час не более одной десятой морского узла. В бешенстве, которое может быть понятно только моряку, он срывал прикрепленный
на носу образ Николая, Мир Ликийских чудотворца, швырял его
на дно лодки, топтал ногами и мерзко ругался, а в это время его команда шапками и горстями вычерпывала воду, хлеставшую через борт.
Впрочем, иногда даже и гнездарь, несколько упрямый, не вдруг привыкает сейчас лететь
на свист и голос охотника, а сначала начнет оглядываться направо и налево, как будто прислушиваясь, потом начнет кивать головой, вытягивать шею и приседать, что почти всегда
делает птица, когда сбирается с чего-нибудь слететь; вот, кажется, сию секунду полетит, совсем уж перевесился вперед… и вдруг опять принимает спокойное положение и даже начинает
носом перебирать и чистить
свои правильные перышки.
Шаховской, саркастически прищуря
свои маленькие глаза и нюхая табак
своим огромным
носом, или, лучше сказать, нюхая кончики
своих пальцев, вымаранных когда-то в табаке, отвечал мне, что труд мой был бы напрасен, что петербургские артисты не станут играть по-московски, да и времени свободного не имеют выслушать мою декламацию; что теперь они еще не знают ролей; что меня пригласят
на настоящую репетицию и что мне предоставляется право остановить артиста и
сделать ему замечание, если я не буду доволен его игрой.
Она некоторым образом действительно была права в
своем неудовольствии
на Бешметевых: во-первых, если читатель помнит поступок с нею Владимира Андреича
на свадьбе, то, конечно, уже согласится, что это поступок скверный; во-вторых, молодые,
делая визиты, объехали сначала всех знатных знакомых, а к ней уже пожаловали
на другой день после обеда, и потом, когда она начала им за это выговаривать, то оболтус-племянник по обыкновению сидел дураком, а племянница вздумала еще вздернуть
свой нос и с гримасою пропищать, что «если, говорит, вам неприятно наше посещение, то мы и совсем не будем ездить», а после и кланяться перестала.
Но молчавший все время Иисус сурово взглянул
на него, и Петр замолчал и скрылся сзади, за спинами других. И уже никто больше не заговаривал о происшедшем, как будто ничего не случилось совсем и как будто не прав оказался Иуда. Напрасно со всех сторон показывал он себя, стараясь
сделать скромным
свое раздвоенное, хищное, с крючковатым
носом лицо, —
на него не глядели, а если кто и взглядывал, то очень недружелюбно, даже с презрением как будто.
Не получив ответа, старик идет
на станцию. Он ищет сначала знакомого обер-кондуктора и, не найдя его, идет к начальнику станции. Начальник сидит у себя в комнате за столом и перебирает пальцами пачку каких-то бланков. Он занят и
делает вид, что не замечает вошедшего. Наружность у него внушительная: голова черная, стриженая, уши оттопыренные,
нос длинный, с горбиной, лицо смуглое; выражение у него суровое и как будто оскорбленное. Малахин начинает длинно излагать ему
свою претензию.
Не обращая внимания
на то, что холодные волны ветра, распахнув чекмень, обнажили его волосатую грудь и безжалостно бьют ее, он полулежал в красивой, сильной позе, лицом ко мне, методически потягивал из
своей громадной трубки, выпускал изо рта и
носа густые клубы дыма и, неподвижно уставив глаза куда-то через мою голову и мертво молчавшую темноту степи, разговаривал со мной, не умолкая и не
делая ни одного движения к защите от резких ударов ветра.
Индеец не мог бы придумать для себя лучшей татуировки. Глаза Вассы, замкнутые в черных кольцах, были точно в очках…
На конце
носа сидела комическая клякса из сажи… Над бровями были выведены другие брови… Вокруг рта,
на лбу,
на щеках целая географическая карта рек с притоками морей и озер… Сажа, образовавшаяся от копоти над дном блюдечка,
сделала свое дело!
— Смотрим в окно, — идет Леонид, угрюмый, мрачный, видно, все время с покойниками беседовал. Инкубы, суккубы… Мы все
делаем мрачные рожи. Он входит. Повесив
носы, заговариваем о похоронах, о мертвецах, о том, как факельщики шли вокруг гроба покойного Ивана Иваныча… Леонид взглянет: «А я сейчас был
на Монте Тиберио, как там великолепно!» Мы, мрачно хмуря брови, —
свое…
На другой день, в полдень, он надел все
свои знаки отличия, цепь и поехал в «Японию». Судьба ему благоприятствовала. Когда он вошел в номер знатного перса, то последний был один и ничего не
делал. Рахат-Хелам, громадный азиат с длинным, бекасиным
носом, с глазами навыкате и в феске, сидел
на полу и рылся в
своем чемодане.
Глупая походка «утицей», придурковатое лицо, подсолнухи в руке и во рту, и говор в
нос, подобающий глупышке Глаше, корчащей из себя богатую и знатную барышню, все, что требуется для роли,
делают свое дело, и когда я появляюсь
на сцене, с первой фразой: «Мамаша,
на полдни Еремей скотину пригнал», — театр дружно и громко вздрагивает от смеха.
Проговорив это, Шлиппенбах прислонился затылком к высокому задку стула, воткнул стоймя огромную перчатку в широкие раструбы
своего сапога, как бы
делал ее вместо себя соглядатаем и судьею беседы, сщурил глаза, будто собирался дремать, взглянул караульным полуглазом
на Фюренгофа и Красного
носа, захохотал вдруг, подозвал к себе рукою Адольфа и шепнул ему
на ухо...
Николай Павлович — суетливый человек, постоянно потирает руки, под
носом — маленький темный треугольничек волос
на выбритой губе. Во всей его фигуре — как будто он сейчас хочет куда-то предупредительно броситься, что-то
сделать для собеседника. Это у него от застенчивости перед мало знакомыми людьми. Наедине со
своими он спокоен и даже медлителен.
Он смотрел
на нее и не двигался с места. Она похудела, глаза стали больше,
нос завострился, руки тонкие, костлявые. И не знал, что сказать и что
сделать. Он забыл теперь все то, что думал о
своем сраме, и ему только жалко, жалко было ее, жалко и за ее худобу, и за ее плохую, простую одежду, и, главное, за жалкое лицо ее с умоляющими о чем-то, устремленными
на него глазами.
Собака с радости не знала, что и
делать: она взмахнула ушами, вильнула хвостом, прыгнула вправо, прыгнула влево и наконец понеслась. За нею тихим, медленным шагом шел Робинзон, с тяжелыми навозными вилами
на плече. Собака неслась, неслась, разметывая
свои мягкие уши, и наконец вдруг стала, визгнула и, оглядываясь
на Пизонского, фыркала, морща
нос и дергая одною ноздрею.