Неточные совпадения
Ударили к заутрене,
Как в город я вошла.
Ищу соборной площади,
Я
знала: губернаторский
Дворец на площади.
Темна, пуста площадочка,
Перед
дворцом начальника
Шагает часовой.
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из того, что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во
дворец ездит… Так вот, право, чем больше думаешь… черт его
знает, не
знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
О! я шутить не люблю. Я им всем задал острастку. Меня сам государственный совет боится. Да что в самом деле? Я такой! я не посмотрю ни на кого… я говорю всем: «Я сам себя
знаю, сам». Я везде, везде. Во
дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас в фельдмарш… (Поскальзывается и чуть-чуть не шлепается на пол, но с почтением поддерживается чиновниками.)
— Да перестань, что ты извиняешься? — перебил Базаров. — Кирсанов очень хорошо
знает, что мы с тобой не Крезы [Крез — царь Лидии (560–546 гг. до н. э.), государства Малой Азии, обладавший, по преданию, неисчислимыми богатствами; в нарицательном смысле — богач.] и что у тебя не
дворец. Куда мы его поместим, вот вопрос.
Видит студентов на коленях пред его
дворцом, недавно этих студентов сдавали в солдаты; он
знает, что из среды студенчества рекрутируется большинство революционеров.
Все ожидали облегчения в судьбе осужденных, — коронация была на дворе. Даже мой отец, несмотря на свою осторожность и на свой скептицизм, говорил, что смертный приговор не будет приведен в действие, что все это делается для того, чтоб поразить умы. Но он, как и все другие, плохо
знал юного монарха. Николай уехал из Петербурга и, не въезжая в Москву, остановился в Петровском
дворце… Жители Москвы едва верили своим глазам, читая в «Московских ведомостях» страшную новость 14 июля.
Мортье вспомнил, что он
знал моего отца в Париже, и доложил Наполеону; Наполеон велел на другое утро представить его себе. В синем поношенном полуфраке с бронзовыми пуговицами, назначенном для охоты, без парика, в сапогах, несколько дней не чищенных, в черном белье и с небритой бородой, мой отец — поклонник приличий и строжайшего этикета — явился в тронную залу Кремлевского
дворца по зову императора французов.
Чрез два дня меня все уже
знали во
дворце и в Кремле, и звали «le petit boyard».
Доподлинно
знаю, что у нее в пустынном
дворце по ночам бывает веселье: приходят к царице собаки-гяуры, ровно ханы какие в парчовых одеждах, много огней тогда горит у царицы, громкие песни поют у нее, а она у гяуров даже руки целует.
— В сказках не сказывают и в песнях не поют, — молвил Василий Борисыч, — а на деле оно так. Посмотрели б вы на крестьянина в хлебных безлесных губерниях… Он домосед,
знает только курные свои избенки. И если б его на ковре-самолете сюда, в ваши леса перенесть да поставить не у вас, Патап Максимыч, в дому́, а у любого рядового крестьянина, он бы подумал, что к царю во
дворец попал.
Иль ты доныне
Не
знаешь?.. нет! ты не в пустыне,
Ты во
дворце; ты
знать должна,
Как сила гетмана грозна,
Как он врагов своих карает,
Как государь ему внимает…
Будешь жить ты у него во
дворце, в богатстве и приволье великиим; да где тот
дворец — никто не
знает, не ведает, и нет к нему дороги ни конному, ни пешему, ни зверю прыскучему, ни птице перелетной.
Пишет она письмо к своему батюшке родимому и сестрицам своим любезныим: «Не плачьте обо мне, не горюйте, я живу во
дворце у зверя лесного, чуда морского, как королевишна; самого его не вижу и не слышу, а пишет он ко мне на стене беломраморной словесами огненными, и
знает он все, что у меня на мысли, и тое ж минутою все исполняет, и не хочет он называться господином моим, а меня называет госпожою своей».
Кроме того, у Арапова в окрестностях Лефортовского
дворца и в самом
дворце было очень большое знакомство. В других частях города у него тоже было очень много знакомых. По должности корректора он
знал многих московских литераторов, особенно второй руки; водился с музыкантами и вообще с самою разнородною московскою публикою.
Бросились смотреть в дела и в списки, — но в делах ничего не записано. Стали того, другого спрашивать, — никто ничего не
знает. Но, по счастью, донской казак Платов был еще жив и даже все еще на своей досадной укушетке лежал и трубку курил. Он как услыхал, что во
дворце такое беспокойство, сейчас с укушетки поднялся, трубку бросил и явился к государю во всех орденах. Государь говорит...
— Мне Егор Егорыч говорил, — а ты
знаешь, как он любил прежде Ченцова, — что Валерьян — погибший человек: он пьет очень… картежник безумный, и что ужасней всего, — ты, как девушка, конечно, не понимаешь этого, — он очень непостоянен к женщинам: у него в деревне и везде целый сераль. [Сераль —
дворец и входящий в него гарем в восточных странах.]
Слухи о болезни императора распространились в городе и произвели всеобщую горесть. Народ толпами стремился в храмы молиться, но когда
узнали, что в Зимнем
дворце было совершено благодарственное молебствие, и что утром было получено из Таганрога от императрицы Елизаветы Алексеевны письмо, то из этого заключили, что император находится вне опасности.
По приезде домой, Наталья Федоровна
узнала, что граф во время ее отсутствия вернулся из Грузина и, не раздеваясь, немедленно поскакал во
дворец.
Лазарев рассказал о приеме, сделанном ему цесаревичем по приезде его в Варшаву: сначала Константин Павлович нахмурил брови при титуле «величество», данном ему адъютантом и выразил живейшее огорчение,
узнав о принесенной ему присяге, он хотел, чтобы Лазарев тотчас же отправился в Петербург, но когда последний извинился состоянием здоровья и просил позволения отдохнуть несколько часов, то великий князь держал его как пленника в Бельведерском
дворце, строго приказав ему не сноситься ни с кем.
Сам же он с графом Милорадовичем и генерал-адъютантами: князем Трубецким, графом Голенищевым-Кутузовым и другими пошел в малую дворцовую церковь, но
узнав, что она, после разных в ней переделок, еще не освящена, возвратился в большую, где еще оставалось духовенство после молебствия, и здесь присягнул императору Константину и подписал присяжный лист. Его примеру последовали все бывшие с ним и еще разные другие, случившиеся тогда во
дворце, военные и гражданские чины.
Заговорщики через своих членов, имевших доступ в Большой и Аничковский
дворцы,
знали в подробностях все, что там происходило, и ликовали.
Проезжая через Митаву, где он остановился на несколько часов у генерала Паскевича, он
узнал, что смерть императора Александра была уже известна в Петербурге и что там уже присягнули Константину Павловичу. Прибыв в Петербург, он поспешил в Зимний
дворец.
Я наконец справился с тяжелой овчиной, выпростал руки, поднялся. Ни сзади, ни с боков не было черных зверей. Мело очень редко и прилично, и в редкой пелене мерцал очаровательнейший глаз, который я бы
узнал из тысячи, который
узнаю и теперь, — мерцал фонарь моей больницы. Темное громоздилось сзади него. «Куда красивее
дворца…» — помыслил я и вдруг в экстазе еще два раза выпустил пули из браунинга назад, туда, где пропали волки.
Вскоре вышли из
дворца два стольника и сказали Серебряному, что царь видел его из окна и хочет
знать, кто он таков? Передав царю имя князя, стольники опять возвратились и сказали, что царь-де спрашивает тебя о здоровье и велел-де тебе сегодня быть у его царского стола.
Правдивее говорят о наружной стороне того царствования некоторые уцелевшие здания, как церковь Василия Блаженного, коей пестрые главы и узорные теремки могут дать понятие о причудливом зодчестве Иоаннова
дворца в Александровой слободе; или церковь Трифона Напрудного, между Бутырскою и Крестовскою заставами, построенная сокольником Трифоном вследствие данного им обета и где доселе видно изображение святого угодника на белом коне, с кречетом на рукавице [С тех пор как это написано, церковь Трифона Напрудного так переделана, что ее
узнать нельзя.
Хандра напала на князя, как мы
знаем, и в день приезда в Петербург Владимира Андреевича Петровского, загадочным образом попавшего с первых же своих шагов в столице в восточный домик Калисфении Николаевны Мазараки, откуда под арестом его привезли в Таврический
дворец.
Кто бы мог в шедшей среди расступившихся почтительно сановных лиц по лестнице
дворца почтенной, разряженной в дорогое платье старухе
узнать бедную смоленскую помещицу, жившую в полуразвалившемся доме, где свободно по комнатам шлепали лягушки — Дарью Васильевну, ныне кавалерственную статс-даму Ее Императорского Величества.
— Поспросить думал во
дворце, может,
знают, где живет Григорий Александрович, может твоя милость
знает…
В Петербурге он, как мы
знаем, жил с царским великолепием в апартаментах, отведенных ему в Зимнем
дворце, пользовался придворными экипажами, столом и ежемесячным жалованием в двенадцать тысяч рублей.
Узнал об этом и Алексей Григориьевич Орлов, а на другой же день он присутствовал за завтраком во
дворце среди небольшого кружка первых вельмож двора.
Знаю, что стоит мне только умереть, и всё это для меня не исчезнет, но видоизменится, как бывают превращения в театрах: из кустов, камней сделаются
дворцы, башни и т. п.
Дружеская встреча с ним на разговенье у А. А. Бренко сразу подняла меня в глазах тех, кто
знал Васю и кто
знал, что он живет по паспорту клинского мещанина Васильева, а на самом деле он вовсе не Васильев, а Шведевенгер, скрывшийся из Петербурга во время обыска в Слепцовской коммуне в Эртелевом переулке. На месте того старого дома, где была эта коммуна, впоследствии А. А. Суворин выстроил огромный
дворец для своей газеты «Новое время».
Живут все эти люди и те, которые кормятся около них, их жены, учителя, дети, повара, актеры, жокеи и т. п., живут той кровью, которая тем или другим способом, теми или другими пиявками высасывается из рабочего народа, живут так, поглощая каждый ежедневно для своих удовольствий сотни и тысячи рабочих дней замученных рабочих, принужденных к работе угрозами убийств, видят лишения и страдания этих рабочих, их детей, стариков, жен, больных,
знают про те казни, которым подвергаются нарушители этого установленного грабежа, и не только не уменьшают свою роскошь, не скрывают ее, но нагло выставляют перед этими угнетенными, большею частью ненавидящими их рабочими, как бы нарочно дразня их, свои парки,
дворцы, театры, охоты, скачки и вместе с тем, не переставая, уверяют себя и друг друга, что они все очень озабочены благом того народа, который они, не переставая, топчут ногами, и по воскресеньям в богатых одеждах, на богатых экипажах едут в нарочно для издевательства над христианством устроенные дома и там слушают, как нарочно для этой лжи обученные люди на все лады, в ризах или без риз, в белых галстуках, проповедуют друг другу любовь к людям, которую они все отрицают всею своею жизнью.
Я образованный человек и
знаю закон эволюции и потому буду поступать дурно. «Entrons au palais de la guerre» (Войдем же во
дворец войны).
Граф Иосиф Янович не торопился, так как
знал, что императрица встает поздно и, как говорили про нее, превращает день в ночь. Быть может, такой же образ жизни княжны Людмилы Васильевны Полторацкой заслуживал вследствие этого одобрение ее величества. Одевшись не торопясь, граф сел в карету и велел везти себя во
дворец.
— Расскажи же мне все. Без утайки. Кто она?
Знай, что нас слышат только четыре стены этой комнаты и у них нет, как у стен во
дворцах и палатах вельмож, ушей.
Не больший порядок был и в самом Петербурге и даже в его центральной части, где помещались
дворцы. Современник императриц Анны и Елизаветы майор Данилов рассказывает, что в его время был казнен на площади разбойник князь Лихутьев: «голова его вздернута была на кол». Разбои и грабежи были тогда сильно распространены в самом Петербурге. Так, в лежащих вокруг Фонтанки лесах укрывались разбойники, нападая на прохожих и проезжих. Фонтанка в то время, как мы
знаем, считалась вне городской черты.
Одновременно с этой сценой из
дворца исчез красивый камергер императрицы Монс де ла Кроа. Его казнили вскоре, как потом
узнала Елизавета Петровна. Все стало ясно для нее. Отец с матерью, однако, примирились. И это примирение предсказал Екатерине вещий сон.
В четвертом часу дня отворилась дверь из спальни в приемную, где собрались высшие сановники и придворные. Все
знали, что это значило. Вышел старший сенатор, князь Николай Юрьевич Трубецкой, и объявил, что императрица Елизавета Петровна скончалась и государствует его величество император Петр III. Ответом были рыдания и стоны на весь
дворец.
Ранее этого императрица подарила Разумовскому
дворец, в котором сама жила до восшествия своего на престол.
Дворец этот, как мы
знаем, был известен под именем Цесаревнина и находился на Царицыном лугу, недалеко от Миллионной, на месте нынешних Павловских казарм.
Независимо от неудобств местоположения Зимнего
дворца, переделка его и постройка нового — временного исходили из странной, усвоенной особенно в последние годы царствования императрицей Елизаветой Петровной привычки переезжать из одного
дворца в другой, так что самые близкие придворные государыни не
знали, где и в каком
дворце ее величество будет проводить ночь.
Императрица Елизавета Петровна особое почтение имела к духовенству и очень часто приглашала во
дворец членов Святейшего Синода, беседовала с ними и особенно, как мы
знаем, приблизила к себе своего духовника Федора Дубянского. Это был человек внушительно-благообразной физиономии, обладавший даром слова и, что важнее, умевший пользоваться благоприятными для себя минутами.
Он, как мы
знаем, ехал во
дворец обедать за императорским столом, честь, которая в то время выпадала на долю очень немногих.
Она
знала, что он часто бывает во
дворце, назначаемый на дежурство или по приглашению на малые собрания и там встречался с Зинаидой Похвисневой.
Государь, как мы уже
знаем, прибыл для коронации в Москву в марте месяце 1797 года, и в ожидании окончания приготовления к торжественному въезду в Москву, изволил жить со всем своим двором в подъезжем
дворце, в 4 верстах от Тверской заставы.
Знали только, что он пришел и поселился в сторожке вместе с Пахомычем, как звали старого сторожа, еще в то время, когда Таврического
дворца не существовало, а на его месте стоял построенный Потемкиным небольшой домик, то есть около четверти века тому назад, и был таким же полутора-аршинным горбуном, каким застает его наш рассказ.
Ираида Ивановна оглядывала их с торжествующим видом победительницы. Старшая дочь, Зинаида, как мы
знаем, пребывала во
дворце.
Вскоре по вступлении на престол, в Зимний
дворец явился ямщик с хлебом-солью. Его не хотели пускать и гнали прочь, но он заявил, что государь его
знает и просил доложить. Тогда ему не осмелились отказать.
— Однако и
дворец у тебя, Тарас, — удивлялся Кишкин, не
зная, куда сесть. — Одним словом, хоромина.
Все во
дворце до единого человека меня
знали и любили.