Неточные совпадения
Этот
голос когда-нибудь раздастся, но так сильно зазвучит, таким грянет аккордом, что весь мир встрепенется! Узнает и тетка и барон, и далеко раздастся
гул от этого
голоса! Не станет то чувство пробираться так тихо, как ручей, прячась в траве, с едва слышным журчаньем.
Поздравительный
гул; слышнее других
голоса...
До деревни было сажен полтораста, она вытянулась по течению узенькой речки, с мохнатым кустарником на берегах; Самгин хорошо видел все, что творится в ней, видел, но не понимал. Казалось ему, что толпа идет торжественно, как за крестным ходом, она даже сбита в пеструю кучу теснее, чем вокруг икон и хоругвей. Ветер лениво гнал шумок в сторону Самгина, были слышны даже отдельные
голоса, и особенно разрушал слитный
гул чей-то пронзительный крик...
Мысли были новые, чужие и очень тревожили, а отбросить их — не было силы. Звон посуды, смех,
голоса наполняли Самгина
гулом, как пустую комнату,
гул этот плавал сверху его размышлений и не мешал им, а хотелось, чтобы что-то погасило их. Сближались и угнетали воспоминания, все более неприязненные людям. Вот — Варавка, для которого все люди — только рабочая сила, вот гладенький, чистенький Радеев говорит ласково...
Полсотни людей ответили нестройным
гулом,
голоса звучали глухо, как в подвале, так же глухо прозвучало и приветствие Марины; в ответном
гуле Самгин различил многократно повторенные слова...
В густом
гуле всхрапывающей немецкой речи глухой, бесцветный
голос Долганова был плохо слышен, отрывистые слова звучали невнятно.
Первое, что поразило его, когда он, отворив дверь, вошел в это помещение, был оглушающий, сливающийся в один
гул крик сотни
голосов.
Читал он внятно и громко, но так быстро, что
голос его, неправильно выговаривавший л и р, сливался в один неперестающий, усыпительный
гул.
— Цып, цып, ти, ти, ти!
гуль,
гуль,
гуль, — ласковым
голосом приглашала девушка птиц к завтраку.
Из отворенной двери вместе с удушающей струей махорки, пьяного перегара и всякого человеческого зловония оглушает смешение самых несовместимых звуков. Среди сплошного
гула резнет высокая нота подголоска-запевалы, и грянет звериным ревом хор пьяных
голосов, а над ним звон разбитого стекла, и дикий женский визг, и многоголосая ругань.
Декорация первого акта. Нет ни занавесей на окнах, ни картин, осталось немного мебели, которая сложена в один угол, точно для продажи. Чувствуется пустота. Около выходной двери и в глубине сцены сложены чемоданы, дорожные узлы и т. п. Налево дверь открыта, оттуда слышны
голоса Вари и Ани. Лопахин стоит, ждет. Я ш а держит поднос со стаканчиками, налитыми шампанским. В передней Епиходов увязывает ящик. За сценой в глубине
гул. Это пришли прощаться мужики.
Голос Гаева: «Спасибо, братцы, спасибо вам».
Поднявшись по лестнице во второй этаж, они прошли куда-то направо, откуда доносился
гул споривших
голосов. Большая комната, затянутая табачным дымом, с длинным столом посредине, походила на железнодорожный буфет. На столе кипело два самовара, стояла чайная посуда, а кругом стола разместились представители местного самоуправления.
Гул от множества
голосов волнами ходил по обширной зале, тот смутный
гул, в котором ни одного членораздельного звука различить нельзя.
Я, кажется, чувствовал, что «один в лесу» — это, в сущности, страшно, но, как заколдованный, не мог ни двинуться, ни произнести звука и только слушал то тихий свист, то звон, то смутный говор и вздохи леса, сливавшиеся в протяжную, глубокую, нескончаемую и осмысленную гармонию, в которой улавливались одновременно и общий
гул, и отдельные
голоса живых гигантов, и колыхания, и тихие поскрипывания красных стволов…
Затем мне смутно вспоминаются толпы народа, страшный
гул человеческих
голосов и что-то невидимое, промчавшееся где-то в глубинах этого человеческого моря, после чего народ, точно вдруг обеспамятевший, ринулся к центру города.
— Вот оно когда пошло настоящее! — сказал Калугин. — Этого звука ружейного я слышать не могу хладнокровно, как-то знаешь, за душу берет. Вон и «ура», — прибавил он, прислушиваясь к дальнему протяжному
гулу сотен
голосов: «а-а-а-а-а-а-а-а!» — доносившихся до него с бастиона.
Опять
гул. Человеческий
голос, а ничего не разберешь.
В женской камере, согласно русской пословице: «где две бабы — базар, где три — ярмарка», стоял положительный
гул от визгливых
голосов беседующих друг с другом арестанток, перемешанный с громким пестаньем ребят и криком последних. Типы арестанток тоже были все из обыденных, и лишь одна, лежащая в дальнем уголке камеры на нарах, с сложенным арестантским халатом под головой, невольно привлекала к себе внимание.
И вдруг голова толпы точно ударилась обо что-то, тело ее, не останавливаясь, покачнулось назад с тревожным тихим
гулом. Песня тоже вздрогнула, потом полилась быстрее, громче. И снова густая волна звуков опустилась, поползла назад.
Голоса выпадали из хора один за другим, раздавались отдельные возгласы, старавшиеся поднять песню на прежнюю высоту, толкнуть ее вперед...
— Товарищи! — запел хохол, покрывая своим мягким
голосом гул толпы.
Когда она вышла на улицу и услыхала в воздухе
гул людских
голосов, тревожный, ожидающий, когда увидала везде в окнах домов и у ворот группы людей, провожавшие ее сына и Андрея любопытными взглядами, — в глазах у нее встало туманное пятно и заколыхалось, меняя цвета, то прозрачно-зеленое, то мутно-серое.
Чем более сгущалась темнота, тем громче кричали гады.
Голоса их составляли как бы один беспрерывный и продолжительный
гул, так что ухо к нему привыкало и различало сквозь него и дальний вой волков, и вопли филина. Мрак становился гуще; предметы теряли свой прежний вид и облекались в новую наружность. Вода, древесные ветви и туманные полосы сливались в одно целое. Образы и звуки смешивались вместе и ускользали от человеческого понятия. Поганая Лужа сделалась достоянием силы нечистой.
Толпа хлынула к выходу. Говор сделался менее сдержанный, а на лестнице стоял уже настоящий
гул от смешавшихся
голосов.
Шел, полагаю, минут двадцать. Свернул направо, коридор шире, лампочки ярче. Какой-то смутный
гул. Может быть, машины, может быть,
голоса — не знаю, но только я — возле тяжелой непрозрачной двери:
гул оттуда.
Физиономию господина станового передернуло очень кислой гримасой, однако, нечего делать, он махнул рукою под козырек и потрусил к толпе. Там поднялось некоторое движение и
гул. Становой ухватил за шиворот первого попавшегося парня и потащил его к крыльцу. Парень было уперся сначала, но позади его несколько
голосов ободрительно крикнули ему: «не робей, паря! не трусь! пущай их!» — и он покорно пошел за становым, который так и притащил его за шиворот к адъютанту.
Этот
гул шагов, экипажей,
голосов, говора, крика смешался с подобным вихрю треском и ревом пожара.
— Бей его!.. Бей, братцы! — раздавался сквозь этот
гул озлобленно-растерянный
голос Ардальона.
Гул сотен тысяч
голосов разражался в потрясенном воздухе одним гигантским, единодушным криком — одним бесконечным «ура».
Сначала ничего нельзя было разобрать, кроме
гула, отдававшегося от двух
голосов, которые говорили между собою в круглой зале, но мало-помалу стали долетать членораздельные звуки и наконец явственно раздалось слово «ошибка».
— «Поля»! «Поля»! — раздался шепот и громче других
голос Горбунова, занявшего свое место в первом ряду, между Г. Н. Федотовой и небрежно одетым маленьким человечком с русой бороденкой, спокойно дремавшим под
гул аплодисментов. Это был драматург М. В. Кирилов-Корнеев, автор массы комедий, переводных и переделанных, которые чуть не ежедневно шли и в Малом, и в Кружке, и по всей провинции и давали ему большой заработок.
И хотя он нагибался поочередно к самым ушам акционеров и кричал во весь
голос, надсаживая грудь, но за страшным
гулом машин его слов не было слышно, а казалось только, что он беззвучно и напряженно шевелит губами.
Глухой
гул человечьих
голосов плавал по городу, а стука бондарей — не слышно, и это было непривычно уху.
И
голосов нестройный
гулТеряется, и караваны
Идут звеня издалека,
И, низвергаясь сквозь туманы,
Блестит и пенится река.
Весь берег был залит народом, который толпился главным образом около караванной конторы и магазинов, где торопливо шла нагрузка барок; тысячи четыре бурлаков, как живой муравейник, облепили все кругом, и в воздухе висел глухой
гул человеческих
голосов, резкий лязг нагружаемого железа, удары топора, рубившего дерево, визг пил я глухое постукивание рабочих, конопативших уже готовые барки, точно тысячи дятлов долбили сырое, крепкое дерево.
Семен Семеныч только разводил руками и вытягивал вперед шею: дескать, ничего не поделаешь, ежели они изволят почивать. Минуты тянулись страшно медленно, как при всяком напряженном ожидании. С улицы доносился глухой
гул человеческих
голосов, мешавшийся с шумом воды.
Все примолкли. Зато из залы и из соседней комнаты несся все тот же пьяный
гул… Хор подхватывал куплеты. Цыганский женский
голос в нос, с шутовским вывертом, прозудел...
Извозчик ухнул. Сани влетели на двор „Стрельны“, а за ними еще две тройки. Вылезали все шумно, переговаривались с извозчиками, давали им на чай. Кого-то вели… Двое лепетали какую-то шансонетку. Сени приняли их, точно предбанник… Не хватало номеров вешать платье. Из залы и коридора лился целый каскад хаотических звуков: говор, пение, бряцанье гитары, смех, чмоканье,
гул, визг женских
голосов…
Лёжа на кровати, он закрыл глаза и весь сосредоточился на ощущении мучительно тоскливой тяжести в груди. За стеной в трактире колыхался шум и
гул, точно быстрые и мутные ручьи текли с горы в туманный день. Гремело железо подносов, дребезжала посуда, отдельные
голоса громко требовали водки, чаю, пива… Половые кричали...
Идешь сплошной линией освещенных ресторанов; потребитель на тротуары высыпал; повсюду —
гул мужских и женских
голосов; повсюду — свет, движение, довольство…
Прошло с полчаса. Нетерпеливое ожидание выражалось на всех лицах. Вдруг за проливом из стен крепости пронесся стройный
гул сотни
голосов и одним громовым криком пролетел по тихой поверхности озера.
Красное окно, в котором вместо стекол вставлена была напитанная маслом полупрозрачная холстина, обширный крытый двор, а более всего звуки различных
голосов и громкий
гул довольно шумной беседы, в то время как во всех других хижинах царствовала глубокая тишина, — все доказывало, что это постоялый двор и что не одни наши путешественники искали в нем приюта от непогоды.
Свист флейты, резкое пение кларнетов, угрюмое рычание басов, дробь маленького барабана и
гул ударов в большой — все это падало на монотонный и глухой звук колес, разбивающих воду, мятежно носилось в воздухе, поглощало шум людских
голосов и неслось за пароходом, как ураган, заставляя людей кричать во весь
голос.
Он слышал неприязненный
гул сзади себя и вкрадчивый
голос крестного, говоривший кому-то...
— Вот и к обедне ударили, — сказал Игнат, вслушиваясь в
гул меди… — Ты колокола по
голосу знаешь?
Сначала один горнист, где-то далеко, затрубил чуть слышно, меж
гулом выстрелов: та-та-та-та, та-ти та-та, та-ти, та-та, та-ти-тата, та, та, та, а потом, все ближе и ближе, на разные
голоса и другие горнисты заиграли наступление… Выстрелы сделались еще чаще… Среди нас громыхала артиллерия, и, как на ученье, в ногу, шли колонны… Когда они поравнялись с нами, раздалась команда: «Пальба батальонами»… Присоединились мы кучками к надвинувшимся войскам…
Поезд пригородной дороги, колыхаясь, мчался по тракту. Безлюдные по будням улицы кипели пьяною, праздничною жизнью, над трактом стоял
гул от песен криков, ругательств. Здоровенный ломовой извозчик, пьяный, как стелька, хватался руками за чугунную ограду церкви и орал во всю глотку: «Го-о-оо!! Ку-ку!! Ку-ку!!». Необъятный
голос раскатывался по тракту и отдавался за Невою.
К полудню по широкому раздолью Оки, которая сделалась уже какого-то желтовато-бурого цвета, шумно гулял «белоголовец». За версту теперь слышался глухой
гул, производимый плеском разъяренных волн о камни и края берега.
Голос бури заглушал человеческий
голос. Стоя на берегу, рыбаки кричали и надрывались без всякой пользы. Те, к кому обращались они, слышали только смешанный рев воды, или «хлоповень» — слово, которое употребляют рыболовы, когда хотят выразить шум валов.
Нищие, двумя вереницами, и до ворот и после них, у перил прохода, стояли, сидели и лежали и на разные
голоса причитали, так что
гул от них полз вплоть до паперти большой церкви, стоящей вправо, куда шло главное русло народа.
В острог попадал он в первый раз в жизни. Все тут было тесно, с грязцой, довольно шумно, — начался обед арестантов, и отовсюду доносился
гул мужских
голосов.
Огромная дверь на высоком крыльце между колоннами, которую распахнул старый инвалид и которая, казалось, проглотила меня; две широкие и высокие лестницы, ведущие во второй и третий этаж из сеней, освещаемые верхним куполом; крик и
гул смешанных
голосов, встретивший меня издали, вылетавший из всех классов, потому что учителя еще не пришли, — все это я увидел, услышал и понял в первый раз.