Бывало, этой думой удручен,
Я прежде много плакал и слезами
Я жег бумагу. Детский глупый сон
Прошел давно, как туча над степями;
Но пылкий дух мой не был освежен,
В нем родилися бури, как в пустыне,
Но скоро улеглись они, и ныне
Осталось сердцу, вместо слез, бурь тех,
Один лишь отзыв — звучный,
горький смех…
Там, где весной белел поток игривый,
Лежат кремни — и блещут, но не живы!
Неточные совпадения
— Нет, Клим Иванович, ты подумай! — сладостно воет он, вертясь в комнате. — Когда это было, чтоб премьер-министр, у нас, затевал публичную говорильню, под руководством Гакебуша, с участием Леонида Андреева, Короленко,
Горького? Гакебушу — сто тысяч, Андрееву — шестьдесят, кроме построчной, Короленке,
Горькому — по рублю за строчку. Это тебе — не Европа! Это — мировой аттракцион и — масса
смеха!
Поэт, нашедший слово и голос для этой боли, был слишком горд, чтобы притворяться, чтоб страдать для рукоплесканий; напротив, он часто
горькую мысль свою высказывал с таким юмором, что добрые люди помирали со
смеха.
«И он рассмеялся
горьким, презрительным
смехом».
Скажу тебе, что моим
смехом я даже хотел прикрыть мое
горькое чувство.
И вот какая оказывается перед нами
горькая истина: этот гражданин, который так внимательно все заглядывает зачем-то в свой кулак (
смех), этот гражданин до самой сегодняшней поры был комсомольцем и черное дело свое делал с комсомольским билетом в кармане.
Он был подавлен, уничтожен. Тем не менее капризная мысль его и тут не изменила своему обычному характеру. Он не сказал себе: «Вот какое бремя лежит на мне, безвестном кадете, выбравшемся в помпадуры! вот с чем надлежало мне познакомиться прежде, чем расточать направо и налево: „влепить“, да „закатить“!» — но вскочил, как ужаленный, и с каким-то
горьким, нервным
смехом воскликнул...
От природы характера веселого, восприимчивого в высшей степени и легкомысленного, она вначале кое-как еще переносила свою
горькую участь и даже могла подчас и смеяться самым веселым, беззаботным
смехом; но с годами судьба взяла наконец свое.
Презрение и ненависть, тоска и любовь, гнев и
смех,
горький, как полынь, — вот чем до краев была налита поднесенная Мне чаша… нет, еще хуже, еще
горче, еще смертельнее!
Клянусь вечным спасением, еще никогда Меня не пронизывало столько смертельных токов, еще никогда Я не пил такого
горького напитка, еще никогда не овладевал Моей душою такой неудержимый
смех!
Несмотря на окружающих ее сенных девушек, несмотря на их шутки,
смех, песни, несмотря на постоянное присутствие любимой няни и новой любимицы Маши, она сознавала себя одинокой, и это
горькое сознание заставляло болезненно сжиматься ее сердце, в уме возникало какое-то безотчетное неопределенное стремление к чему-то или к кому-то.
Много лиц и слов врезалось в память мою, великие слёзы пролиты были предо мной, и не раз бывал я оглушён страшным
смехом отчаяния; все яды отведаны мною, пил я воды сотен рек. И не однажды сам проливал
горькие слёзы бессилия.
Я для добра был прежде гибнуть рад,
Но за добро платили мне презреньем;
Я пробежал пороков длинный ряд
И пресыщен был
горьким наслажденьем…
Тогда я хладно посмотрел назад:
Как с свежего рисунка, сгладил краску
С картины прошлых дней, вздохнул и маску
Надел, и буйным
смехом заглушил
Слова глупцов, и дерзко их казнил,
И, грубо пробуждая их беспечность,
Насмешливо указывал на вечность.
Павлуша ты мой, Павлушенька! Мальчик ты мой неоцененный, братик мой миленький! Был ты мне чужой, и мало я ласкал тебя, не знал, что умрешь ты, не поживши, а теперь на что тебе мои
горькие слезы. Где твои кроткие серые глаза, твой
смех нерешительный, твои усики, над которыми мы смеялись? Убит, и никак я не пойму, что это значит, что это значит. Убит!
— Свистать? На сцене? Ха-ха-ха! (Он смеется
горьким актерским
смехом). Ты ли это говоришь? Да разве ты не знаешь, что сцена — это хра-ам, это алтарь, на который мы кладем все свои лучшие мысли и желания. И вдруг — свистать! Ха-ха-ха…
Некоторая, вполне, впрочем, естественная несдержанность в речах, страстная порывистость, с какой он рассказывает о себе, порою
горький, даже иронический
смех, а вслед затем тяжелая задумчивость, из которой с трудом удается его извлечь даже прикосновением руки, — дополняют облик моего нового знакомца.
Настоящий характер русской мысли, поэтической и спекулятивной, развивается в полной силе по восшествии на престол Николая. Отличительная черта этого направления — трагическое освобождение совести, безжалостное отрицание,
горькая ирония, мучительное углубление в самого себя. Иногда все это разражается безумным
смехом, но в этом
смехе нет ничего веселого.
— Я заметил несколько раз, что при каждом брошенном ее мужем ноже она смеялась едва слышным, но очень выразительным
смехом,
смехом горьким и звучащим насмешкой.