Неточные совпадения
Еще падет обвинение на автора со стороны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними
делами, накопляют себе капитальцы, устроивая судьбу свою на счет других; но как только случится что-нибудь, по мненью их, оскорбительное для отечества, появится какая-нибудь книга, в которой скажется иногда
горькая правда, они выбегут со всех углов, как пауки, увидевшие, что запуталась в паутину муха, и подымут вдруг крики: «Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об этом?
Илья Ильич жил как будто в золотой рамке жизни, в которой, точно в диораме, только менялись обычные фазисы
дня и ночи и времен года; других перемен, особенно крупных случайностей, возмущающих со
дна жизни весь осадок, часто
горький и мутный, не бывало.
— И так не вникнул! — смиренно отвечал Захар, готовый во всем согласиться с барином, лишь бы не доводить
дела до патетических сцен, которые были для него хуже
горькой редьки.
Только в эту минуту я понял, отчего происходил тот сильный тяжелый запах, который, смешиваясь с запахом ладана, наполнял комнату; и мысль, что то лицо, которое за несколько
дней было исполнено красоты и нежности, лицо той, которую я любил больше всего на свете, могло возбуждать ужас, как будто в первый раз открыла мне
горькую истину и наполнила душу отчаянием.
Самгин брезгливо поморщился и, сплюнув вязкую,
горькую слюну, подумал, что
день перелома русской истории он отпраздновал вполне по-русски.
— Тут уж есть эдакое… неприличное, вроде как о предках и родителях бесстыдный разговор в пьяном виде с чужими, да-с! А господин Томилин и совсем ужасает меня. Совершенно как дикий черемис, — говорит что-то, а понять невозможно. И на плечах у него как будто не голова, а гнилая и
горькая луковица. Робинзон — это, конечно, паяц, — бог с ним! А вот бродил тут молодой человек, Иноков, даже у меня был раза два… невозможно вообразить, на какое
дело он способен!
Бесстыдство Швабрина чуть меня не взбесило; но никто, кроме меня, не понял грубых его обиняков; по крайней мере никто не обратил на них внимания. От песенок разговор обратился к стихотворцам, и комендант заметил, что все они люди беспутные и
горькие пьяницы, и дружески советовал мне оставить стихотворство, как
дело службе противное и ни к чему доброму не доводящее.
В Киеве далеком, на горах,
Смутный сон приснился Святославу,
И объял его великий страх,
И собрал бояр он по уставу.
«С вечера до нынешнего
дня, —
Молвил князь, поникнув головою, —
На кровати тисовой меня
Покрывали черной пеленою.
Черпали мне синее вино,
Горькое отравленное зелье,
Сыпали жемчуг на полотно
Из колчанов вражьего изделья.
Златоверхий терем мой стоял
Без конька, и, предвещая горе,
Вражий ворон в Плесенске кричал
И летел, шумя, на сине море».
Произошел обычный прием, и тут в первый раз в жизни пришлось глуповцам на
деле изведать, каким
горьким испытаниям может быть подвергнуто самое упорное начальстволюбие.
На несколько
дней город действительно попритих, но так как хлеба все не было («нет этой нужды
горше!» — говорит летописец), то волею-неволею опять пришлось глуповцам собраться около колокольни.
Возвратившись домой, Грустилов целую ночь плакал. Воображение его рисовало греховную бездну, на
дне которой метались черти. Были тут и кокотки, и кокодессы, и даже тетерева — и всё огненные. Один из чертей вылез из бездны и поднес ему любимое его кушанье, но едва он прикоснулся к нему устами, как по комнате распространился смрад. Но что всего более ужасало его — так это
горькая уверенность, что не один он погряз, но в лице его погряз и весь Глупов.
Дача, занимаемая В., была превосходна. Кабинет, в котором я дожидался, был обширен, высок и au rez-de-chaussee, [в нижнем этаже (фр.).] огромная дверь вела на террасу и в сад.
День был жаркий, из сада пахло деревьями и цветами, дети играли перед домом, звонко смеясь. Богатство, довольство, простор, солнце и тень, цветы и зелень… а в тюрьме-то узко, душно, темно. Не знаю, долго ли я сидел, погруженный в
горькие мысли, как вдруг камердинер с каким-то странным одушевлением позвал меня с террасы.
Когда Василий содержался в части, Маша по целым
дням, не осушая глаз, плакала, жаловалась на свою
горькую судьбу Гаше (принимавшей живое участие в
делах несчастных любовников) и, презирая брань и побои своего дяди, потихоньку бегала в полицию навещать и утешать своего друга.
Я быстро и крепко привязался к Хорошему
Делу, он стал необходим для меня и во
дни горьких обид и в часы радостей. Молчаливый, он не запрещал мне говорить обо всем, что приходило в голову мою, а дед всегда обрывал меня строгим окриком...
Сами ссыльные на вопрос, как идут
дела, отвечали нервно, безнадежно, с
горькою усмешкой.
В Ускове водворены несколько каторжных цыган, и их
горькую участь
разделяют их семьи, пришедшие за ними добровольно.
Одним словом, был страшный беспорядок. Мне показалось с первого взгляда, что оба они, и господин, и дама — люди порядочные, но доведенные бедностью до того унизительного состояния, в котором беспорядок одолевает наконец всякую попытку бороться с ним и даже доводит людей до
горькой потребности находить в самом беспорядке этом, каждый
день увеличивающемся, какое-то
горькое и как будто мстительное ощущение удовольствия.
Она проговорила это, не отрываясь от работы и, казалось, в самом
деле спокойно. Ганя был удивлен, но осторожно молчал и глядел на мать, выжидая, чтоб она высказалась яснее. Домашние сцены уж слишком дорого ему стоили. Нина Александровна заметила эту осторожность и с
горькою улыбкой прибавила...
— Хочется тебе, Харитина, вязаться в такое
дело… Да и жених-то ваш
горькая пьяница.
— А, свидетели! — сообразил Харитон Артемьич. — Чужое наследство
делите? Ловко вас обзатылил Осип-то Григорьич. Эх вы,
горькие!
—
Дело наше, Марко Данилыч, как есть совсем пропащее, — с глубоким вздохом отвечала Таифа, и слезы сверкнули на ее скорбных глазах. — Выгонки не избыть никакими судьбами… Разорят наш Кéрженец беспременно, бревнышка не останется от обители. И ровно буйным ветром разнесет всех нас по лицу земли.
Горькая доля, Марко Данилыч, самая
горькая…
Через
день Корней сплыл на Низ, а Хлябин к сродникам пошел. Воротился он с
горькими жалобами, что нерадостно, неласково его встретили. Понятно: лишний рот за обедом, а дом чуть ли не самый бедный по всей вотчине. Терентий, однако ж, не горевал, место готово. Скоро на Унжу поехал.
— А вино-то на что? — перервал ее речи Колышкин. — Сперва шампанское да венгерское, потом сладенькие ликерцы, а потом
дело дошло и до коньяка… Теперь не дошло ли уж и до хлебной слезы, что под тын человека кладет… Совсем скружилась девка и стыд и совесть утопила в вине, а перед Марьей Гавриловной, в угоду любовнику, стала дерзка, заносчива, обидлива. Терпит Марья Гавриловна, пьет чашу
горькую!
«Он в
горькие мои
дни заместо отца мне был, — говорила она, — заботился обо мне все одно как об родной дочери, как же можно мне без его бытности, без его благословения венец принять».
День ото
дня больше и больше приходил двадцатилетний юноша в умиление, плакал
горькими слезами, часто исповедовался, приобщался и, по наставлению духовника, решился совершенно изменить образ своей жизни.
Когда все визиты были сделаны, несколько
дней сидели по утрам дома и ждали отдачи. Случалось, что визитов не отдавали, и это служило темой для продолжительных и
горьких комментариев. Но случалось и так, что кто-нибудь приезжал первый — тогда на всех лицах появлялось удовольствие.
Всю
горькую чашу существования мастерового-ученика он выпил до
дна, на собственных боках убеждаясь, что попал в глухой мешок, из которого некуда выбраться, и что, стало быть, самое лучшее, что ему предстояло, — это притупить в себе всякую чувствительность, обтерпеться.
— Поплатился Исакий за искушение, — прибавил Патап Максимыч. — Первым
делом — в острог, второе — чуть в Сибирь не угодил, а третье
горше первых двух — со всеми деньгами, что за пророчество набрал, расстался… И обитель с той поры запустела.
Собирает он казачий круг, говорит казакам такую речь: «Так и так, атаманы-молодцы, так и так, братцы-товарищи: пали до меня слухи, что за морем у персиянов много тысячей крещеного народу живет в полону в тяжелой работе, в великой нужде и
горькой неволе; надо бы нам, братцы, не полениться, за море съездить потрудиться, их, сердечных, из той неволи выручить!» Есаулы-молодцы и все казаки в один голос гаркнули: «Веди нас, батька, в бусурманское царство русский полон выручать!..» Стенька Разин рад тому радешенек, сам первым
делом к колдуну.
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и
горькими напастями голову? Нет на свете близкого человека, одна как перст, одна голова в поле, не с кем поговорить, не с кем посоветоваться. На другой
день похорон писала к брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где лучше жить — к брату ехать не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить не приходится. Сказала Манефа...
— Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич. — Не жену надо мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты мне не надо, деток бы только любила, заместо бы родной матери была до них. А такую и
днем с огнем не найдешь. Немало я думал, немало на вдов да на девок умом своим вскидывал. Ни единая не подходит… Ах, сироты вы мои, сиротки
горькие!.. Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти.
— Ну, — крикнул Микешка с
горьким чувством целовальнику, — так, видно,
делу и быть. Владей, Фаддей, моей Маланьей!.. А чапуруху, свояк, поставь… Расшибем полштофика!.. Выпьем!.. Плачу я… Гуляем, Мавра Исаевна!.. А ну-ка, отрежь печенки… Ишь черт какой, дома, небойсь, такой не стряпала!.. Эх, погинула вконец моя головушка!.. Пой песню, Маврушка, ставь вина побольше, свояк!
С тоскливым плачем, с
горькими причитаньями, с барабанным грохотом в лукошки, со звоном печных заслонок и сковород несут Кострому к речке,
раздевают и, растрепав солому, пускают нá воду. Пока вода не унесет все до последней соломинки, молодежь стоит у берега, и долго слышится унылая песня...
В Москву ли, где все стало бы поминать ей восьмилетнюю горемычную жизнь, где все отравляло бы
дни ее
горькими воспоминаньями?..
Но, в
горькой злобе свирепея,
Теперь позыву одному
Оно послушно; он голубит
Едину мысль и
день и ночь...
Даже про Крафта вспоминал с
горьким и кислым чувством за то, что тот меня вывел сам в переднюю, и так было вплоть до другого
дня, когда уже все совершенно про Крафта разъяснилось и сердиться нельзя было.
Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет
день как будто поневоле
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье
горьких мук.
Вожеватов (Огудаловой). Вот жизнь-то, Харита Игнатьевна, позавидуешь! (Карандышеву.) Пожил бы, кажется, хоть денек на вашем месте. Водочки да винца! Нам так нельзя-с, пожалуй разум потеряешь. Вам можно все: вы капиталу не проживете, потому его нет, а уж мы такие
горькие зародились на свет, у нас
дела очень велики, так нам разума-то терять и нельзя.
В
день отъезда Гиршфельда с
горькими слезами явился на кухне Степан, избитый князем под окном комнаты княжны Маргариты Дмитриевны.
Зная, что сегодня утром Николай Леопольдович уехал и должен вернуться лишь послезавтра, она накануне еще решила, что проведет эти
дни за работой и таким образом не заметит двух
дней горькой, как она почувствовала, для нее разлуки.
— Старик умер среди кротких занятий своих, и вы, которые не знали его в глаза, и толпа детей, которых он учил, и я с матерью — помянем его с любовью и горестью. Смерть его многим будет тяжелый удар. В этом отношении я счастливее его: умри я, после кончины моей матери, и я уверен, что никому не доставлю
горькой минуты, потому что до меня нет никому
дела.
— Вот, матушка, вдовье положенье; ото всего терплю, от последнего мальчишки. Что сделаешь —
дело женское; если б был покойник жив, что бы я сделала с эдаким негодяем… себя бы не узнал…
Горькая участь, не суди вам бог испытать ее!
— К мировому… да… конечно… Это верно, к мировому… — с бессмысленной,
горькой улыбкой повторял Лодыжкин. Но глаза его неловко и конфузливо забегали. — К мировому… да… Только вот что, Сереженька… не выходит это
дело… чтобы к мировому…
— О, не называйте меня так, — воскликнула она, — пусть я буду для вас прежней Натальей Хомутовой, вы не можете себе представить, какою дорогою ценою купила я этот громкий титул, и как мало цены придаю ему я именно вследствие этой ужасающей для меня дороговизны… Слушайте, я расскажу вам
горькую повесть этих сравнительно немногих
дней моей новой жизни…
— Вот что, Михаил Андреевич, скажу я вам, — начал граф, когда Шумский вошел в его кабинет и остановился перед письменным столом, за которым сидел Аракчеев. — Вам, действительно, здесь трудно найти себе занятие, а без
дела жить скучно. В мире для вас все потеряно, но есть еще место, где вы можете быть полезным, если не ближним, то, по крайней мере, самому себе. Ваша жизнь полна
горьких заблуждений; пора бы подумать вам о своем спасении и загладить грехи вашей юности молитвою и покаянием.
Идет Пахомовна путем-дороженькой первый
день, идет она и другой
день; на третий
день нет у Пахомовны ни хлебца, ни грошика, что взяла с собой, всё поистеривала на бедныих, на нищиих, на убогиих. Идет Пахомовна, закручинилась:"Как-то я,
горькая сирота, до святого града доплетусь! поести-испити у меня нечего, милостыню сотворить — не из чего, про путь, про дороженьку поспрошать — не у кого!"
Это была смертельная послеродовая болезнь Александры Михайловны. Через несколько
дней она умерла. Леонид Николаевич горько винил в ее смерти берлинских врачей. Врачей в таких случаях всегда винят, но, судя по его рассказу, отношение врачей действительно было возмутительное. Новорожденного мальчика Данилу взяла к себе в Москву мать Александры Михайловны, а Леонид Николаевич со старшим мальчиком Димкою и своего матерью Настасьей Николаевной поселился на Капри, где в то время жил
Горький.
Дело в том, что Баттенберговы проказы не сами по себе важны, а потому, что, несмотря на свое ничтожество, заслоняют те
горькие «мелочи», которые заправским образом отравляют жизнь.
Я не говорю уже о том, как мучительно жить под условием таких метаний, но спрашиваю: какое
горькое сознание унижения должно всплыть со
дна души при виде одного этого неустанно угрожающего указательного перста?
Чем кончилось это
дело, я не знаю, так как вскоре я оставил названную губернию. Вероятно, Чумазый порядочно оплатился, но затем, включив свои траты в графу: „издержки производства“, успокоился. Возвратились ли закабаленные в „первобытное состояние“ и были ли вновь освобождены на основании Положения 19-го февраля, или поднесь скитаются между небом и землей, оторванные от семей и питаясь
горьким хлебом поденщины?