Неточные совпадения
На дворе, первое, что бросилось в
глаза Вронскому, были песенники в кителях, стоявшие подле боченка с водкой, и здоровая веселая фигура полкового
командира, окруженного офицерами: выйдя на первую ступень балкона, он, громко перекрикивая музыку, игравшую Офенбаховскую кадриль, что-то приказывал и махал стоявшим в стороне солдатам.
— А вы что за
командир? — проговорил он в нос и прищурил
глаза. — Вы что за птица, позвольте спросить?
— Петром Александрычем, — отрывисто молвил и быстро махнул рукавом перед
глазами, будто норовясь муху согнать, а в самом-то деле, чтобы незаметно смахнуть с седых ресниц слезу, пробившуюся при воспоминанье о добром
командире. — Добрый был человек и бравый такой, — продолжал старый служака. — На Кавказе мы с ним под самого Шамиля́ ходили!..
А теперь! голландская рубашка уж торчит из-под драпового с широкими рукавами сюртука, 10-ти рублевая сигара в руке, на столе 6-рублевый лафит, — всё это закупленное по невероятным ценам через квартермейстера в Симферополе; — и в
глазах это выражение холодной гордости аристократа богатства, которое говорит вам: хотя я тебе и товарищ, потому что я полковой
командир новой школы, но не забывай, что у тебя 60 рублей в треть жалованья, а у меня десятки тысяч проходят через руки, и поверь, что я знаю, как ты готов бы полжизни отдать за то только, чтобы быть на моем месте.
Батарейный
командир был довольно толстый человечек, с большою плешью на маковке, густыми усами, пущенными прямо и закрывавшими рот, и большими, приятными карими
глазами. Руки у него были красивые, чистые и пухлые, ножки очень вывернутые, ступавшие с уверенностью и некоторым щегольством, доказывавшим, что батарейный
командир был человек незастенчивый.
Анчутин слегка, едва заметно, кивает головой священникам и делает
глазами знак
командиру батальона.
На барина своего, отставного полковника Егора Николаевича Бахарева, он смотрел
глазами солдат прошлого времени, неизвестно за что считал его своим благодетелем и отцом-командиром, разумея, что повиноваться ему не только за страх, но и за совесть сам бог повелевает.
— Батальон, на пле… — и напряженно впились
глазами в полкового
командира.
— А-а! Подпоручик Ромашов. Хорошо вы, должно быть, занимаетесь с людьми. Колени вместе! — гаркнул Шульгович, выкатывая
глаза. — Как стоите в присутствии своего полкового
командира? Капитан Слива, ставлю вам на вид, что ваш субалтерн-офицер не умеет себя держать перед начальством при исполнении служебных обязанностей… Ты, собачья душа, — повернулся Шульгович к Шарафутдинову, — кто у тебя полковой
командир?
Подполковник Рафальский,
командир четвертого батальона, был старый причудливый холостяк, которого в полку, шутя и, конечно, за
глаза, звали полковником Бремом.
Сквозь золотые очки корпусный
командир внимательно вглядывался своими темными, совсем молодыми, умными и насмешливыми
глазами в каждую пару впивавшихся в него
глаз.
«Посмотрите, посмотрите, — это идет Ромашов». «
Глаза дам сверкали восторгом». Раз, два, левой!.. «Впереди полуроты грациозной походкой шел красивый молодой подпоручик». Левой, правой!.. «Полковник Шульгович, ваш Ромашов одна прелесть, — сказал корпусный
командир, — я бы хотел иметь его своим адъютантом». Левой…
И, глядя неотступно в лицо корпусного
командира, он подумал про себя, по своей наивной детской привычке: «
Глаза боевого генерала с удовольствием остановились на стройной, худощавой фигуре молодого подпоручика».
В половине четвертого к Ромашову заехал полковой адъютант, поручик Федоровский. Это был высокий и, как выражались полковые дамы, представительный молодой человек с холодными
глазами и с усами, продолженными до плеч густыми подусниками. Он держал себя преувеличенно-вежливого строго-официально с младшими офицерами, ни с кем не дружил и был высокого мнения о своем служебном положении. Ротные
командиры в нем заискивали.
Ротный
командир, поручик Веткин, Лбов и фельдфебель стояли посредине плаца и все вместе обернулись на подходившего Ромашова. Солдаты тоже повернули к нему головы. В эту минуту Ромашов представил себе самого себя — сконфуженного, идущего неловкой походкой под устремленными на него
глазами, и ему стало еще неприятнее.
Офицеры вышли из строя и сплошным кольцом окружили корпусного
командира. Он сидел на лошади, сгорбившись, опустившись, по-видимому сильно утомленный, но его умные, прищуренные, опухшие
глаза живо и насмешливо глядели сквозь золотые очки.
Встречались при этом такие затруднения, что для разъяснения их обращались к батальонному
командиру внутренней стражи (увы! ныне уж и эта должность упразднена!), который, впрочем, только таращил
глаза и нес сущую чепуху.
— Что вы, и сегодня хотите затевать такую же кутерьму? Что вам сделал наш
командир? Ведь
глаза у вас, как у быков, налились кровью.
— То было, сударь, время, а теперь — другое: меня сейчас же, вон, полковой
командир солдату на руки отдал… «Пуще
глазу, говорит, береги у меня этого дворянина!»; так тот меня и умоет, и причешет, и грамоте выучил, — разве нынче есть такие начальники!
Они спустились в каюту, и там произошла трогательная сцена. Когда
командир «Забияки» узнал, что «Коршун» в тумане полным ходом шел к нему на помощь, он с какой-то благодарной порывистостью бросился целовать товарища и проговорил со слезами на
глазах...
В день прихода нас встретили все офицеры и
командир полка седой грузин князь Абашидзе, принявший рапорт от Прутникова. Тут же нас разбили по ротам, я попал в 12-ю стрелковую. Смотрю и
глазам не верю: длинный, выше всех на полторы головы подпоручик Николин, мой товарищ по Московскому юнкерскому училищу, с которым мы рядом спали и выпивали!
Следственно, если при таком строгом содержании, как в нашем остроге, при военном начальстве, на
глазах самого генерал-губернатора и, наконец, ввиду таких случаев (иногда бывавших), что некоторые посторонние, но официозные люди, по злобе или по ревности к службе, готовы были тайком донести куда следует, что такого-то, дескать, разряда преступникам такие-то неблагонамеренные
командиры дают поблажку, — если в таком месте, говорю я, на преступников-дворян смотрели несколько другими
глазами, чем на остальных каторжных, то тем более смотрели на них гораздо льготнее в первом и третьем разряде.
Вслед за высшим начальством привыкли глядеть такими же
глазами и низшие
командиры, разумеется заимствуя этот взгляд и тон свыше, повинуясь, подчиняясь ему.
Александр Васильевич управлял штабом корпусного
командира Фермора. На его
глазах двигались главные рычаги войны, и он имел возможность критически относиться ко всему происходившему. Когда, после Кунерсдорфской победы, Салтыков остался стоять на месте и даже не послал казаков для преследования бегущего неприятеля, Суворов сказал Фермору...
Из ревкома вывели под конвоем Мишку Глухаря и Левченко, с оторопелыми, недоумевающими
глазами. Следом решительным шагом вышел
командир отряда, в блестящих, лакированных сапогах и офицерском френче. Катя с изумлением узнала Леонида. С ним вместе вышли Афанасий Ханов, председатель временного ревкома, и еще один болгарин, кряжистый и плотный, член ревкома.
Один ротный
командир падает раненым, и на
глазах наших солдат японцы бросаются на него и рубят.
— «Я сказал, что это сам я — упал и ударился.
Командир не поверил, это было видно по его
глазам. Но, согласись, неловко сознаться, что ранен старухой! Дьявол! Им туго приходится, и понятно, что они не любят нас».
Когда я взошел на борт,
командир корабля со слезами на
глазах объявил мне, что я арестован.
Стрелки стояли во фронте. Венцель, что-то хрипло крича, бил по лицу одного солдата. С помертвелым лицом, держа ружье у ноги и не смея уклоняться от ударов, солдат дрожал всем телом. Венцель изгибался своим худым и небольшим станом от собственных ударов, нанося их обеими руками, то с правой, то с левой стороны. Кругом все молчали; только и было слышно плесканье да хриплое бормотанье разъяренного
командира. У меня потемнело в
глазах, я сделал движение. Житков понял его и изо всех сил дернул за полотнище.
Батальоны уже стояли правильными черными четырехугольниками вдоль широкой улицы, рядом, один около другого. Авилов поспешно вступил в свое место, стараясь не встречаться
глазами с укоризненным взглядом
командира.
Командир только головой вертит: бабьи побрехушки… Глянул он невзначай на денщика, — стоит, стаканы вытирает,
глаза щелками лучатся, рот так к ушам и тянется. Как есть лиса в драгунской форме.
Гости кольцом стянулись, смеются.
Командир глазами поблескивает. Не нагорит, значит.
Дернул
командир плечом, щеки пламенем отливают. Дать бы ему, Каблукову, промеж
глаз, а ротного налево-кругом на гауптвахту, суток на десять, пока не очухается… Ан сначала-то проверить надо.
Провели Каблукова в дальний закуток. Сам
командир полка коридорную дверь на два поворота замкнул, вторую прикрыл, — ох, милый друг, Егор Спиридонович, что-то будет… И ротный тут же: один
глаз лукавый, другой и того лукавее.
Докатил до опушки, одежу с себя долой. Сел под куст в чем мать родила, смазал себя по всем швам картофельным крахмалом, да в пакле и вывалялся. Чисто как леший стал — свой ротный
командир не признает. Бороду себе из мха венчиком приспособил, личность пеплом затер. Одни
глаза солдатские, да и те зеленью отливают, потому на голову, заместо фуражки, цельный куст вереску нахлобучил.
Была глубокая ночь. Ярко и молчаливо сверкали звезды. По широкой тропинке, протоптанной поперек каолиновых грядок, вереницею шли солдаты, Они шли тихо, затаив дыхание, а со всех сторон была густая темнота и тишина. Рота шла на смену в передовой люнет. Подпоручик Резцов шагал рядом со своим ротным
командиром Катарановым, и оба молчали, резцов блестящими
глазами вглядывался в темноту. Катаранов, против обычного, был хмур и нервен; он шел, понурив голову, кусал кончики усов и о чем-то думал.
Словом сказать, столовый барак весь в ельнике, лампы-молнии горят, передние скамьи коврами крыты, со всех офицерских квартир понашарпали. Впереди полковые барыни да господа офицеры. Бригадный генерал с полковым
командиром в малиновых креслах темляки покусывают. А за скамьями — солдатское море, голова к голове, как арбузы на ярмарке.
Глаза блестят, носами посапывают — интересно.
Худощавый, слабый на вид старичок, полковой
командир, с приятною улыбкой, с веками, которые больше чем наполовину закрывали его старческие
глаза, придавая ему кроткий вид, подъехал к князю Багратиону и принял его, как хозяин дорогого гостя.
Ротный
командир, не спуская
глаз с начальника, всё больше и больше прижимал свои два пальца к козырьку, как будто в одном этом прижимании он видел теперь свое спасение.
Гусарский офицер, не улыбаясь, не изменяя выражения остановившихся
глаз, с серьезным лицом смотрел на спину полкового
командира и передразнивал каждое его движение.
По тому, как полковой
командир салютовал главнокомандующему, впиваясь в него
глазами, вытягиваясь и подбираясь, как наклоненный вперед ходил за генералами по рядам, едва удерживая подрагивающее движение, как подскакивал при каждом слове и движении главнокомандующего, — видно было, что он исполнял свои обязанности подчиненного еще с бòльшим наслаждением, чем обязанности начальника.
Опять на всех веселых лицах людей эскадрона появилась та серьезная черта, которая была на них в то время, как они стояли под ядрами. Ростов, не спуская
глаз, смотрел на своего врага, полкового
командира, желая найти на его лице подтверждение своих догадок; но полковник ни разу не взглянул на Ростова, а смотрел, как всегда во фронте, строго и торжественно. Послышалась команда.
Голубые ясные
глаза смотрели на главнокомандующего так же дерзко, как и на полкового
командира, как будто своим выражением разрывая завесу условности, отделявшую так далеко главнокомандующего от солдата.
Офицеры хотели откланяться, но князь Андрей, как будто не желая оставаться с
глазу на
глаз с своим другом, предложил им посидеть и напиться чаю. Подали скамейки и чай. Офицеры не без удивления смотрели на. толстую, громадную фигуру Пьера и слушали его рассказы о Москве и о расположении наших войск, которые ему удалось объездить. Князь Андрей молчал, и лицо его так было неприятно, что Пьер обращался более к добродушному батальонному
командиру Тимохину, чем к Болконскому.
Ростов, чувствуя себя во фронте во власти человека, перед которым он теперь считал себя виноватым, не спускал
глаз с атлетической спины, белокурого затылка и красной шеи полкового
командира.
Солдат был бледен, голубые
глаза его нагло смотрели в лицо полковому
командиру, а рот улыбался.
На другой день, полковой
командир позвал к себе Денисова и сказал ему, закрыв раскрытыми пальцами
глаза: «Я на это смотрю вот так, я ничего не знаю и дела не начну; но советую съездить в штаб и там, в провиантском ведомстве уладить это дело, и, если возможно, расписаться, что получили столько-то провианту; в противном случае, требованье записано на пехотный полк: дело поднимется и может кончиться дурно».