Неточные совпадения
Блажен избравший себе из всех прекраснейшую страсть; растет и десятерится с каждым
часом и
минутой безмерное его блаженство, и входит он глубже и глубже
в бесконечный рай своей души.
Часы опять испустили шипение и пробили десять;
в дверь выглянуло женское лицо и
в ту же
минуту спряталось, ибо Чичиков, желая получше заснуть, скинул с себя совершенно все.
Потом
в ту же
минуту приступил к делу: перед шкатулкой потер руки с таким же удовольствием, как потирает их выехавший на следствие неподкупный земский суд, подходящий к закуске, и тот же
час вынул из нее бумаги.
Я помню, что
в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я не спал ни
минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С
час я ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у меня на столе: то были «Шотландские пуритане»; я читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом… Неужели шотландскому барду на том свете не платят за каждую отрадную
минуту, которую дарит его книга?..
Но зачем же, спрашивал он всегда, зачем же такая важная, такая решительная для него и
в то же время такая
в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и идти ему незачем) подошла как раз теперь к такому
часу, к такой
минуте в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам, при которых только и могла она, эта встреча, произвести самое решительное и самое окончательное действие на всю судьбу его?
Заглянув случайно, одним глазом,
в лавочку, он увидел, что там, на стенных
часах, уже десять
минут восьмого. Надо было и торопиться, и
в то же время сделать крюк: подойти к дому
в обход, с другой стороны…
Но он помнил тоже, что бывали
минуты,
часы и даже, может быть, дни, полные апатии, овладевавшей им, как бы
в противоположность прежнему страху, — апатии, похожей на болезненно-равнодушное состояние иных умирающих.
— Говорил? Забыл. Но тогда я не мог говорить утвердительно, потому даже невесты еще не видал; я только намеревался. Ну, а теперь у меня уж есть невеста, и дело сделано, и если бы только не дела, неотлагательные, то я бы непременно вас взял и сейчас к ним повез, — потому я вашего совета хочу спросить. Эх, черт! Всего десять
минут остается. Видите, смотрите на
часы; а впрочем, я вам расскажу, потому это интересная вещица, моя женитьба-то,
в своем то есть роде, — куда вы? Опять уходить?
Когда на другое утро, ровно
в одиннадцать
часов, Раскольников вошел
в дом — й части,
в отделение пристава следственных дел, и попросил доложить о себе Порфирию Петровичу, то он даже удивился тому, как долго не принимали его: прошло по крайней мере десять
минут, пока его позвали.
Раскольников сказал ей свое имя, дал адрес и обещался завтра же непременно зайти. Девочка ушла
в совершенном от него восторге. Был
час одиннадцатый, когда он вышел на улицу. Через пять
минут он стоял на мосту, ровно на том самом месте, с которого давеча бросилась женщина.
Он боялся всякой мечты или, если входил
в ее область, то входил, как входят
в грот с надписью: ma solitude, mon hermitage, mon repos, [мое уединение, моя обитель, мой отдых (фр.).] зная
час и
минуту, когда выйдешь оттуда.
Но среди этой разновековой мебели, картин, среди не имеющих ни для кого значения, но отмеченных для них обоих счастливым
часом, памятной
минутой мелочей,
в океане книг и нот веяло теплой жизнью, чем-то раздражающим ум и эстетическое чувство; везде присутствовала или недремлющая мысль, или сияла красота человеческого дела, как кругом сияла вечная красота природы.
Дамы начали смеяться и перешептываться; некоторые из мужчин улыбались; готовился опять взрыв хохота, но
в эту
минуту в комнате раздалось
в одно время как будто ворчанье собаки и шипенье кошки, когда они собираются броситься друг на друга. Это загудели
часы.
Но ему не было скучно, если утро проходило и он не видал ее; после обеда, вместо того чтоб остаться с ней, он часто уходил соснуть
часа на два; но он знал, что лишь только он проснется, чай ему готов, и даже
в ту самую
минуту, как проснется.
Бывало, как досыта набегаешься внизу по зале, на цыпочках прокрадешься наверх,
в классную, смотришь — Карл Иваныч сидит себе один на своем кресле и с спокойно-величавым выражением читает какую-нибудь из своих любимых книг. Иногда я заставал его и
в такие
минуты, когда он не читал: очки спускались ниже на большом орлином носу, голубые полузакрытые глаза смотрели с каким-то особенным выражением, а губы грустно улыбались.
В комнате тихо; только слышно его равномерное дыхание и бой
часов с егерем.
12-го августа 18…, ровно
в третий день после дня моего рождения,
в который мне
минуло десять лет и
в который я получил такие чудесные подарки,
в семь
часов утра Карл Иваныч разбудил меня, ударив над самой моей головой хлопушкой — из сахарной бумаги на палке — по мухе.
Вечером отходит
в 8
часов 2
минуты.
Ни
минуты не думая, Анна села с письмом Бетси к столу и, не читая, приписала внизу: «Мне необходимо вас видеть. Приезжайте к саду Вреде. Я буду там
в 6
часов». Она запечатала, и Бетси, вернувшись, при ней отдала письмо.
— Да, это само собой разумеется, — отвечал знаменитый доктор, опять взглянув на
часы. — Виноват; что, поставлен ли Яузский мост, или надо всё еще кругом объезжать? — спросил он. — А! поставлен. Да, ну так я
в двадцать
минут могу быть. Так мы говорили, что вопрос так поставлен: поддержать питание и исправить нервы. Одно
в связи с другим, надо действовать на обе стороны круга.
«Пятнадцать
минут туда, пятнадцать назад. Он едет уже, он приедет сейчас. — Она вынула
часы и посмотрела на них. — Но как он мог уехать, оставив меня
в таком положении? Как он может жить, не примирившись со мною?» Она подошла к окну и стала смотреть на улицу. По времени он уже мог вернуться. Но расчет мог быть неверен, и она вновь стала вспоминать, когда он уехал, и считать
минуты.
Вернувшись домой, Вронский нашел у себя записку от Анны. Она писала: «Я больна и несчастлива. Я не могу выезжать, но и не могу долее не видать вас. Приезжайте вечером.
В семь
часов Алексей Александрович едет на совет и пробудет до десяти». Подумав с
минуту о странности того, что она зовет его прямо к себе, несмотря на требование мужа не принимать его, он решил, что поедет.
Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку
в Ненарадово с своею тройкою и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя велел заложить маленькие сани
в одну лошадь, и один без кучера отправился
в Жадрино, куда
часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога была ему знакома, а езды всего двадцать
минут.
Когда Самгин вышел на Красную площадь, на ней было пустынно, как бывает всегда по праздникам. Небо осело низко над Кремлем и рассыпалось тяжелыми хлопьями снега. На золотой чалме Ивана Великого снег не держался. У музея торопливо шевырялась стая голубей свинцового цвета. Трудно было представить, что на этой площади, за
час пред текущей
минутой, топтались, вторгаясь
в Кремль, тысячи рабочих людей, которым, наверное, ничего не известно из истории Кремля, Москвы, России.
Самгин провел с ним
часа три, и все время Инокова как-то взрывало, помолчит
минут пять и снова начинает захлебываться словами, храпеть, кашлять.
В десять
часов пришла Спивак.
Это было смешно, Самгин несколько смягчился, и, решив претерпеть нечто
в течение десятка
минут, он, вынув
часы, наклонил голову.
Варвара явилась после одиннадцати
часов. Он услышал ее шаги на лестнице и сам отпер дверь пред нею, а когда она, не раздеваясь, не сказав ни слова, прошла
в свою комнату, он, видя, как неверно она шагает, как ее руки ловят воздух, с
минуту стоял
в прихожей, чувствуя себя оскорбленным.
Ненадолго, на
час, даже на десяток
минут, он вдруг и тревожно ощущал бессвязность своего житейского опыта, отсутствие
в нем скрепляющего единства мысли и цели, а за этим ощущением пряталась догадка о бессмысленности жизни.
Самгин вынул из кармана брюк
часы, они показывали тридцать две
минуты двенадцатого. Приятно было ощущать на ладони вескую теплоту
часов. И вообще все было как-то необыкновенно, приятно-тревожно.
В небе тает мохнатенькое солнце медового цвета. На улицу вышел фельдшер Винокуров с железным измятым ведром, со скребком, посыпал лужу крови золою, соскреб ее снова
в ведро. Сделал он это так же быстро и просто, как просто и быстро разыгралось все необыкновенное и страшное на этом куске улицы.
Мальчик поднял кольцо, во весь дух пустился бежать и
в три
минуты очутился у заветного дерева. Тут он остановился задыхаясь, оглянулся во все стороны и положил колечко
в дупло. Окончив дело благополучно, хотел он тот же
час донести о том Марье Кириловне, как вдруг рыжий и косой оборванный мальчишка мелькнул из-за беседки, кинулся к дубу и запустил руку
в дупло. Саша быстрее белки бросился к нему и зацепился за его обеими руками.
Но как все страшное и опасное, испытываемое многими плавателями, а также испытанное и нами
в плавании до Японии, кажется бледно и ничтожно
в сравнении с тем, что привелось испытать моим спутникам
в Японии! Все, что произошло там, представляет ряд страшных, и опасных, и гибельных вместе — не
минут, не
часов, а дней и ночей.
Часа в три мы снялись с якоря, пробыв ровно три месяца
в Нагасаки: 10 августа пришли и 11 ноября ушли. Я лег было спать, но топот людей, укладка якорной цепи разбудили меня. Я вышел
в ту
минуту, когда мы выходили на первый рейд, к Ковальским, так называемым, воротам. Недавно я еще катался тут. Вон и бухта, которую мы осматривали, вон Паппенберг, все знакомые рытвины и ложбины на дальних высоких горах, вот Каменосима, Ивосима, вон, налево, синеет мыс Номо, а вот и простор, беспредельность, море!
Можно даже закусить
в экипаже и выйти на пять
минут, съесть кусочек сыру, ветчины, холодной телятины; а здесь все замерзает до того, что надо щи рубить топором или ждать
час, пока у камина отогреются.
Лжет: верно знает и
час, и день, и
минуту своего отъезда; но нельзя сказать правды, а почему — вот этого он, может быть,
в самом деле не знает.
Но еще не
минуло и трех
часов пополудни, как совершилось нечто, о чем упомянул я еще
в конце прошлой книги, нечто, до того никем у нас не ожиданное и до того вразрез всеобщему упованию, что, повторяю, подробная и суетная повесть о сем происшествии даже до сих пор с чрезвычайною живостию вспоминается
в нашем городе и по всей нашей окрестности.
Наблюдайте свою ложь и вглядывайтесь
в нее каждый
час, каждую
минуту.
Теперь же, может быть, они
в эту самую
минуту в трактире этом сидят с братцем Иваном Федоровичем, так как Иван Федорович домой обедать не приходили, а Федор Павлович отобедали
час тому назад одни и теперь почивать легли.
— Ровнешенько настоящий
час, — вскричал Федор Павлович, — а сына моего Дмитрия Федоровича все еще нет. Извиняюсь за него, священный старец! (Алеша весь так и вздрогнул от «священного старца».) Сам же я всегда аккуратен,
минута в минуту, помня, что точность есть вежливость королей…
— Алексей Федорович, — проговорил он с холодною усмешкой, — я пророков и эпилептиков не терплю; посланников Божиих особенно, вы это слишком знаете. С сей
минуты я с вами разрываю и, кажется, навсегда. Прошу сей же
час, на этом же перекрестке, меня оставить. Да вам и
в квартиру по этому проулку дорога. Особенно поберегитесь заходить ко мне сегодня! Слышите?
«Да неужели один
час, одна
минута ее любви не стоят всей остальной жизни, хотя бы и
в муках позора?» Этот дикий вопрос захватил его сердце.
— Женщина часто бесчестна, — проскрежетала она. — Я еще
час тому думала, что мне страшно дотронуться до этого изверга… как до гада… и вот нет, он все еще для меня человек! Да убил ли он? Он ли убил? — воскликнула она вдруг истерически, быстро обращаясь к Ивану Федоровичу. Алеша мигом понял, что этот самый вопрос она уже задавала Ивану Федоровичу, может, всего за
минуту пред его приходом, и не
в первый раз, а
в сотый, и что кончили они ссорой.
Он вспомнил об обеде Корчагиных и взглянул на
часы. Было еще не поздно, и он мог поспеть к обеду. Мимо звонила конка. Он пустился бежать и вскочил
в нее. На площади он соскочил, взял хорошего извозчика и через десять
минут был у крыльца большого дома Корчагиных.
Он простоял тут около
часа.
В конце
часа за воротами послышалось бряцанье цепей, звуки шагов, начальственные голоса, покашливание и негромкий говор большой толпы. Так продолжалось
минут пять, во время которых входили и выходили
в калитку надзиратели. Наконец послышалась команда.
Товарищ прокурора говорил очень долго, с одной стороны стараясь вспомнить все те умные вещи, которые он придумал, с другой стороны, главное, ни на
минуту не остановиться, а сделать так, чтобы речь его лилась, не умолкая,
в продолжение
часа с четвертью.
— Да, кузина, вы будете считать потерянною всякую
минуту, прожитую, как вы жили и как живете теперь… Пропадет этот величавый, стройный вид, будете задумываться, забудете одеться
в это несгибающееся платье… с досадой бросите массивный браслет, и крестик на груди не будет лежать так правильно и покойно. Потом, когда преодолеете предков, тетушек, перейдете Рубикон — тогда начнется жизнь… мимо вас будут мелькать дни,
часы, ночи…
Он пошел к Райскому. Татьяна Марковна и Вера услыхали их разговор, поспешили одеться и позвали обоих пить чай, причем, конечно, Татьяна Марковна успела задержать их еще на
час и предложила проект такого завтрака, что они погрозили уехать
в ту же
минуту, если она не ограничится одним бифштексом. Бифштексу предшествовала обильная закуска, а вслед за бифштексом явилась рыба, за рыбою жареная дичь. Дело доходило до пирожного, но они встали из-за стола и простились — не надолго.
Часа через три шум на дворе, людские голоса, стук колес и благовест вывели ее из летаргии. Она открыла глаза, посмотрела кругом, послушала шум, пришла на
минуту в сознание, потом вдруг опять закрыла глаза и предалась снова или сну, или муке.
Татьяна Марковна была с ней ласкова, а Марья Егоровна Викентьева бросила на нее, среди разговора, два, три загадочных взгляда, как будто допрашиваясь: что с ней? отчего эта боль без болезни? что это она не пришла вчера к обеду, а появилась на
минуту и потом ушла, а за ней пошел Тушин, и они ходили целый
час в сумерки!.. И так далее.
Так она однажды из куска кисеи
часа в полтора сделала два чепца, один бабушке, другой — Крицкой, с тончайшим вкусом, работая над ними со страстью, с адским проворством и одушевлением, потом через пять
минут забыла об этом и сидела опять праздно.
— Да. Так вот танцевал я больше с нею и не видал, как прошло время. Музыканты уж с каким-то отчаянием усталости, знаете, как бывает
в конце бала, подхватывали всё тот же мотив мазурки, из гостиных поднялись уже от карточных столов папаши и мамаши, ожидая ужина, лакеи чаще забегали, пронося что-то. Был третий
час. Надо было пользоваться последними
минутами. Я еще раз выбрал ее, и мы
в сотый раз прошли вдоль залы.
Штрафы были такие:
в 2
часа ночи — 30 копеек,
в 2
часа 30
минут — 90 копеек, то есть удвоенная сумма плюс основная,
в 3
часа — 2 рубля 10 копеек,
в 3
часа 30
минут — 4 рубля 50 копеек,
в 4
часа — 9 рублей 30 копеек,
в 5
часов — 18 рублей 60 копеек, а затем Кружок
в 6
часов утра закрывался, и игроки должны были оставлять помещение, но нередко игра продолжалась и днем, и снова до вечера…