Неточные совпадения
Немного спустя принесли к нему, точно, приглашенье на бал к губернатору, — дело весьма обыкновенное
в губернских
городах: где губернатор, там и бал, иначе никак не будет надлежащей любви и уважения со
стороны дворянства.
Старушка вскоре после отъезда нашего героя
в такое пришла беспокойство насчет могущего произойти со
стороны его обмана, что, не поспавши три ночи сряду, решилась ехать
в город, несмотря на то что лошади не были подкованы, и там узнать наверно, почем ходят мертвые души и уж не промахнулась ли она, боже сохрани, продав их, может быть, втридешева.
— Будьте покойны, я переговорю об этом деле с некоторыми юрисконсультами. С вашей
стороны тут ничего не должно прилагать; вы должны быть совершенно
в стороне. Я же теперь могу жить
в городе, сколько мне угодно.
Приступили к нему со всех
сторон и стали упрашивать убедительно остаться хоть на две недели
в городе...
Так на том и оставили его обе дамы и отправились каждая
в свою
сторону бунтовать
город.
Каменный ли казенный дом, известной архитектуры с половиною фальшивых окон, один-одинешенек торчавший среди бревенчатой тесаной кучи одноэтажных мещанских обывательских домиков, круглый ли правильный купол, весь обитый листовым белым железом, вознесенный над выбеленною, как снег, новою церковью, рынок ли, франт ли уездный, попавшийся среди
города, — ничто не ускользало от свежего тонкого вниманья, и, высунувши нос из походной телеги своей, я глядел и на невиданный дотоле покрой какого-нибудь сюртука, и на деревянные ящики с гвоздями, с серой, желтевшей вдали, с изюмом и мылом, мелькавшие из дверей овощной лавки вместе с банками высохших московских конфект, глядел и на шедшего
в стороне пехотного офицера, занесенного бог знает из какой губернии на уездную скуку, и на купца, мелькнувшего
в сибирке [Сибирка — кафтан с перехватом и сборками.] на беговых дрожках, и уносился мысленно за ними
в бедную жизнь их.
В летописных страницах изображено подробно, как бежали польские гарнизоны из освобождаемых
городов; как были перевешаны бессовестные арендаторы-жиды; как слаб был коронный гетьман Николай Потоцкий с многочисленною своею армиею против этой непреодолимой силы; как, разбитый, преследуемый, перетопил он
в небольшой речке лучшую часть своего войска; как облегли его
в небольшом местечке Полонном грозные козацкие полки и как, приведенный
в крайность, польский гетьман клятвенно обещал полное удовлетворение во всем со
стороны короля и государственных чинов и возвращение всех прежних прав и преимуществ.
— Ах, Боже мой! — сказал Обломов. — Этого еще недоставало! Обломовка была
в таком затишье,
в стороне, а теперь ярмарка, большая дорога! Мужики повадятся
в город, к нам будут таскаться купцы — все пропало! Беда!
Он велел Захару и Анисье ехать на Выборгскую
сторону, где решился оставаться до приискания новой квартиры, а сам уехал
в город, отобедал наскоро
в трактире и вечер просидел у Ольги.
Зато он чаще занимается с детьми хозяйки. Ваня такой понятливый мальчик,
в три раза запомнил главные
города в Европе, и Илья Ильич обещал, как только поедет на ту
сторону, подарить ему маленький глобус; а Машенька обрубила ему три платка — плохо, правда, но зато она так смешно трудится маленькими ручонками и все бегает показать ему каждый обрубленный вершок.
На другой день он, с листом гербовой бумаги, отправился
в город, сначала
в палату, и ехал нехотя, зевая и глядя по
сторонам. Он не знал хорошенько, где палата, и заехал к Ивану Герасимычу спросить,
в каком департаменте нужно засвидетельствовать.
— Ты забыл, сколько беготни, суматохи и у жениха и у невесты. А кто у меня, ты, что ли, будешь бегать по портным, по сапожникам, к мебельщику? Один я не разорвусь на все
стороны. Все
в городе узнают. «Обломов женится — вы слышали?» — «Ужели? На ком? Кто такая? Когда свадьба?» — говорил Обломов разными голосами. — Только и разговора! Да я измучусь, слягу от одного этого, а ты выдумал: свадьба!
Сеть из винограда, плющей и миртов покрывала коттедж сверху донизу. С галереи видно было море, с другой
стороны — дорога
в город.
Аммос Федорович (раскланиваясь и уходя,
в сторону).Ну,
город наш!
Николай Петрович
в то время только что переселился
в новую свою усадьбу и, не желая держать при себе крепостных людей, искал наемных; хозяйка, с своей
стороны, жаловалась на малое число проезжающих
в городе, на тяжелые времена; он предложил ей поступить к нему
в дом
в качестве экономки; она согласилась.
В городе было не по-праздничному тихо, музыка на катке не играла, пешеходы встречались редко, гораздо больше — извозчиков и «собственных упряжек»; они развозили во все
стороны солидных и озабоченных людей, и Самгин отметил, что почти все седоки едут, съежившись, прикрыв лица воротниками шуб и пальто, хотя было не холодно.
Черная сеть птиц шумно трепетала над
городом, но ни одна из них не летела
в сторону Ходынки.
Он еще бормотал что-то, плохо слышное сквозь треск и дребезг старенького, развинченного экипажа. Кашлял, сморкался, отворачивая лицо
в сторону, а когда выехали за
город, предложил...
— Вы, по обыкновению, глумитесь, Харламов, — печально, однако как будто и сердито сказал хозяин. — Вы — запоздалый нигилист, вот кто вы, — добавил он и пригласил ужинать, но Елена отказалась. Самгин пошел провожать ее. Было уже поздно и пустынно,
город глухо ворчал, засыпая. Нагретые за день дома, остывая, дышали тяжелыми запахами из каждых ворот. На одной улице луна освещала только верхние этажи домов на левой
стороне, а
в следующей улице только мостовую, и это раздражало Самгина.
Полукругом стояли краснолицые музыканты, неистово дуя
в трубы, медные крики и уханье труб вливалось
в непрерывный, воющий шум
города, и вой был так силен, что казалось, это он раскачивает деревья
в садах и от него бегут во все
стороны, как встревоженные тараканы, бородатые мужики с котомками за спиною, заплаканные бабы.
В ожидании товарищей, я прошелся немного по улице и рассмотрел, что
город выстроен весьма правильно и чистота
в нем доведена до педантизма. На улице не увидишь ничего лишнего, брошенного. Канавки, идущие по обеим
сторонам улиц, мостики содержатся как будто
в каком-нибудь парке. «Скучный
город!» — говорил Зеленый с тоской, глядя на эту чистоту. При постройке
города не жалели места: улицы так широки и длинны, что
в самом деле, без густого народонаселения, немного скучно на них смотреть.
Возвращаясь
в город, мы, между деревень, наткнулись на казармы и на плац. Большие желтые здания,
в которых поместится до тысячи человек, шли по обеим
сторонам дороги. Полковник сидел
в креслах на открытом воздухе, на большой, расчищенной луговине, у гауптвахты; молодые офицеры учили солдат. Ученье делают здесь с десяти часов до двенадцати утра и с пяти до восьми вечера.
И это правда. Обыкновенно ссылаются на то, как много погибает судов. А если счесть, сколько поездов сталкивается на железных дорогах, сваливается с высот, сколько гибнет людей
в огне пожаров и т. д., то на которой
стороне окажется перевес? И сколько вообще расходуется бедного человечества по мелочам,
в одиночку, не всегда
в глуши каких-нибудь пустынь, лесов, а
в многолюдных
городах!
Потом все европейские консулы, и американский тоже, дали знать Таутаю, чтоб он снял свой лагерь и перенес на другую
сторону. Теперь около осажденного
города и европейского квартала все чисто. Но европейцы уже не считают себя
в безопасности: они ходят не иначе как кучами и вооруженные. Купцы
в своих конторах сидят за бюро, а подле лежит заряженный револьвер. Бог знает, чем это все кончится.
Где же Нагасаки?
Города еще не видать. А! вот и Нагасаки. Отчего ж не Нангасаки? оттого, что настоящее название — Нагасаки, а буква н прибавляется так, для шика, так же как и другие буквы к некоторым словам. «Нагасаки — единственный порт, куда позволено входить одним только голландцам», — сказано
в географиях, и куда, надо бы прибавить давно, прочие ходят без позволения. Следовательно, привилегия ни
в коем случае не на
стороне голландцев во многих отношениях.
Показались огни, и мы уже свободно мчались по широкой, бесконечной улице, с низенькими домами по обеим
сторонам, и остановились у ярко освещенного отеля,
в конце
города.
Монастырь занимает большой угол
в испанском
городе и одной
стороной обращен к морю.
Притом он мануфактурный
город: нелегко широкий приток товаров его к южному порту поворотить
в другую
сторону, особенно когда этот порт имеет еще на своей
стороне право старшинства.
Вот что, господин смотритель: я рассудил, что если я теперь поеду на ту
сторону, мне все-таки раньше полночи
в город не попасть.
Мы въехали
в город с другой
стороны; там уж кое-где зажигали фонари: начинались сумерки. Китайские лавки сияли цветными огнями.
В полумраке двигалась по тротуарам толпа гуляющих; по мостовой мчались коляски. Мы опять через мост поехали к крепости, но на мосту была такая теснота от экипажей, такая толкотня между пешеходами, что я ждал минут пять
в линии колясок, пока можно было проехать. Наконец мы высвободились из толпы и мимо крепостной стены приехали на гласис и вмешались
в ряды экипажей.
День был удивительно хорош: южное солнце, хотя и осеннее, не щадило красок и лучей; улицы тянулись лениво, домы стояли задумчиво
в полуденный час и казались вызолоченными от жаркого блеска. Мы прошли мимо большой площади, называемой Готтентотскою, усаженной большими елями, наклоненными
в противоположную от Столовой горы
сторону, по причине знаменитых ветров, падающих с этой горы на
город и залив.
Вид из окошек
в самом деле прекрасный: с одной
стороны весь залив перед глазами, с другой — испанский
город, с третьей — леса и деревни.
Но на седьмом году правления Фердыщенку смутил бес. Этот добродушный и несколько ленивый правитель вдруг сделался деятелен и настойчив до крайности: скинул замасленный халат и стал ходить по
городу в вицмундире. Начал требовать, чтоб обыватели по
сторонам не зевали, а смотрели
в оба, и к довершению всего устроил такую кутерьму, которая могла бы очень дурно для него кончиться, если б,
в минуту крайнего раздражения глуповцев, их не осенила мысль: «А ну как, братцы, нас за это не похвалят!»
И началась тут промеж глуповцев радость и бодренье великое. Все чувствовали, что тяжесть спала с сердец и что отныне ничего другого не остается, как благоденствовать. С бригадиром во главе двинулись граждане навстречу пожару,
в несколько часов сломали целую улицу домов и окопали пожарище со
стороны города глубокою канавой. На другой день пожар уничтожился сам собою вследствие недостатка питания.
Он же
в эти два дня буквально метался во все
стороны, «борясь с своею судьбой и спасая себя», как он потом выразился, и даже на несколько часов слетал по одному горячему делу вон из
города, несмотря на то, что страшно было ему уезжать, оставляя Грушеньку хоть на минутку без глаза над нею.
Грушеньку наконец отпустили, причем Николай Парфенович стремительно заявил ей, что она может хоть сейчас же воротиться
в город и что если он с своей
стороны чем-нибудь может способствовать, например, насчет лошадей или, например, пожелает она провожатого, то он… с своей
стороны…
— Следствие еще не заключилось, — залепетал Николай Парфенович, несколько сконфузясь, — продолжать будем еще
в городе, и я, конечно, с моей
стороны готов вам пожелать всякой удачи… к вашему оправданию…
С своей
стороны и она все шесть недель потом как у нас
в городе прожила — ни словечком о себе знать не дала.
В тот вечер, когда было написано это письмо, напившись
в трактире «Столичный
город», он, против обыкновения, был молчалив, не играл на биллиарде, сидел
в стороне, ни с кем не говорил и лишь согнал с места одного здешнего купеческого приказчика, но это уже почти бессознательно, по привычке к ссоре, без которой, войдя
в трактир, он уже не мог обойтись.
Вверху стола сидел старик Корчагин; рядом с ним, с левой
стороны, доктор, с другой — гость Иван Иванович Колосов, бывший губернский предводитель, теперь член правления банка, либеральный товарищ Корчагина; потом с левой
стороны — miss Редер, гувернантка маленькой сестры Мисси, и сама четырехлетняя девочка; с правой, напротив — брат Мисси, единственный сын Корчагиных, гимназист VI класса, Петя, для которого вся семья, ожидая его экзаменов, оставалась
в городе, еще студент-репетитор; потом слева — Катерина Алексеевна, сорокалетняя девица-славянофилка; напротив — Михаил Сергеевич или Миша Телегин, двоюродный брат Мисси, и внизу стола сама Мисси и подле нее нетронутый прибор.
Он говорил просто, свободно переходя от предмета к предмету, всегда знал обо всем, что делается
в мире,
в свете и
в городе; следил за подробностями войны, если была война, узнавал равнодушно о перемене английского или французского министерства, читал последнюю речь
в парламенте и во французской палате депутатов, всегда знал о новой пиесе и о том, кого зарезали ночью на Выборгской
стороне.
Рассуждает она о людях, ей знакомых, очень метко, рассуждает правильно о том, что делалось вчера, что будет делаться завтра, никогда не ошибается; горизонт ее кончается — с одной
стороны полями, с другой Волгой и ее горами, с третьей
городом, а с четвертой — дорогой
в мир, до которого ей дела нет.
Куры бросились с всех
сторон к окну губернаторской квартиры
в уездном
городе, приняв за какую-то куриную манну эти, как снег, посыпавшиеся обрывки бумаги, и потом медленно разошлись, тоже разочарованные, поглядывая вопросительно на окно.
В Богословском (Петровском) переулке с 1883 года открылся театр Корша. С девяти вечера отовсюду поодиночке начинали съезжаться извозчики, становились
в линию по обеим
сторонам переулка, а не успевшие занять место вытягивались вдоль улицы по правой ее
стороне, так как левая была занята лихачами и парными «голубчиками», платившими
городу за эту биржу крупные суммы. «Ваньки», желтоглазые погонялки — эти извозчики низших классов, а также кашники, приезжавшие
в столицу только на зиму, платили «халтуру» полиции.
Мальчик, по имени Валек, высокий, тонкий, черноволосый, угрюмо шатался иногда по
городу без особенного дела, заложив руки
в карманы и кидая по
сторонам взгляды, смущавшие сердца калачниц. Девочку видели только один или два раза на руках пана Тыбурция, а затем она куда-то исчезла, и где находилась — никому не было известно.
Все видели только, что с той
стороны, с гор и оврагов, окружавших часовню, спускались
в город по утрам самые невероятные и подозрительные фигуры, которые
в сумерки исчезали
в том же направлении.
В западной
стороне, на горе, среди истлевших крестов и провалившихся могил, стояла давно заброшенная униатская часовня. Это была родная дочь расстилавшегося
в долине собственно обывательского
города. Некогда
в ней собирались, по звону колокола, горожане
в чистых, хотя и не роскошных кунтушах, с палками
в руках вместо сабель, которыми гремела мелкая шляхта, тоже являвшаяся на зов звонкого униатского колокола из окрестных деревень и хуторов.
Вскоре после описанных событий члены «дурного общества» рассеялись
в разные
стороны. Остались только «профессор», по-прежнему, до самой смерти, слонявшийся по улицам
города, да Туркевич, которому отец давал по временам кое-какую письменную работу. Я с своей
стороны пролил немало крови
в битвах с еврейскими мальчишками, терзавшими «профессора» напоминанием о режущих и колющих орудиях.
«Дерсу!» — мелькнуло у меня
в голове. Я вспомнил, что для того, чтобы
в городе его не задерживала полиция, я выдал ему свою визитную карточку с надписью на оборотной
стороне, кто он и что жительство имеет у меня. Вероятно, эту карточку нашли и дали мне знать по телеграфу.
Случай этот произвел на него сильное впечатление. Он понял, что
в городе надо жить не так, как хочет он сам, а как этого хотят другие. Чужие люди окружали его со всех
сторон и стесняли на каждом шагу. Старик начал задумываться, уединяться; он похудел, осунулся и даже как будто еще более постарел.