Неточные совпадения
Трудись! Кому вы вздумали
Читать такую проповедь!
Я не крестьянин-лапотник —
Я Божиею милостью
Российский дворянин!
Россия — не неметчина,
Нам чувства деликатные,
Нам гордость внушена!
Сословья благородные
У нас труду не учатся.
У нас чиновник плохонький,
И тот
полов не выметет,
Не станет печь топить…
Скажу я вам, не хвастая,
Живу почти безвыездно
В деревне сорок лет,
А от ржаного колоса
Не отличу ячменного.
А мне поют: «Трудись...
Юноша шаркнул ногой по
полу, исчез, а Самгин, развернув «Дело о взыскании
крестьянами Уховыми Иваном и Пелагеей с пот. почет. гражданина Левашова убытков за увечье», углубился
в изучение дела.
Хотя кашель мешал Дьякону, но говорил он с великой силой, и на некоторых словах его хриплый голос звучал уже по-прежнему бархатно. Пред глазами Самгина внезапно возникла мрачная картина: ночь, широчайшее
поле, всюду по горизонту пылают огромные костры, и от костров идет во главе тысяч
крестьян этот яростный человек с безумным взглядом обнаженных глаз. Но Самгин видел и то, что слушатели, переглядываясь друг с другом, похожи на зрителей
в театре, на зрителей, которым не нравится приезжий гастролер.
Ему представилось, как он сидит
в летний вечер на террасе, за чайным столом, под непроницаемым для солнца навесом деревьев, с длинной трубкой, и лениво втягивает
в себя дым, задумчиво наслаждаясь открывающимся из-за деревьев видом, прохладой, тишиной; а вдали желтеют
поля, солнце опускается за знакомый березняк и румянит гладкий, как зеркало, пруд; с
полей восходит пар; становится прохладно, наступают сумерки,
крестьяне толпами идут домой.
Оно все состояло из небольшой земли, лежащей вплоть у города, от которого отделялось
полем и слободой близ Волги, из пятидесяти душ
крестьян, да из двух домов — одного каменного, оставленного и запущенного, и другого деревянного домика, выстроенного его отцом, и
в этом-то домике и жила Татьяна Марковна с двумя, тоже двоюродными, внучками-сиротами, девочками по седьмому и шестому году, оставленными ей двоюродной племянницей, которую она любила, как дочь.
Каждый
крестьянин живет отдельно
в огороженном доме, среди своего
поля, которое и обработывает.
К удивлению моему, здешние
крестьяне недовольны приисками: все стало дороже: пуд сена теперь стоит двадцать пять, а иногда и пятьдесят, хлеб — девяносто коп. — и так все. Якутам лучше: они здесь природные хозяева, нанимаются
в рабочие и выгодно сбывают на прииски хлеб; притом у них есть много лугов и
полей, а у русских нет.
Месяца через три отец мой узнает, что ломка камня производится
в огромном размере, что озимые
поля крестьян завалены мрамором; он протестует, его не слушают. Начинается упорный процесс. Сначала хотели все свалить на Витберга, но, по несчастию, оказалось, что он не давал никакого приказа и что все это было сделано комиссией во время его отсутствия.
Почти нет той минуты
в сутках, чтобы
в последовских
полях не кипела работа; три часа
в течение дня и немногим более
в течение ночи — вот все, что остается
крестьянину для отдыха.
Крестьянин уверял меня, что таких много шатается по
полям; он ошибся: я не только
в эту весну, но и никогда уже таких сивок не встречал; я все называю их сивками, потому что неизвестные птички были совершенно на них похожи всем своим образованьем, кроме того, что головки их показались мне не так велики и более соразмерны с общею величиной тела.
Высаживанье это производится таким образом: весною, как только окажутся проталины, из клетки, где куропатки провели зиму, разбирают самцов и самок
в отдельные коробки, наблюдая, чтобы
в них входил воздух и чтобы
в тесноте куропатки не задохлись; потом едут
в избранное для высиживанья место, для чего лучше выбирать мелкий кустарник, где бы впоследствии было удобно стрелять, преимущественно
в озимом
поле, потому что там не пасут стад и не ездят туда для пашни
крестьяне, обыкновенно пускающие своих лошадей, во время полдневного отдыха,
в близлежащий кустарник;
в ржаное
поле вообще никто почти до жатвы не ходит и не мешает высаженным куропаткам выводиться.
— Надо полагать, что так… На заводе-то одни мужики робят, а бабы шишляются только по-домашнему, а
в крестьянах баба-то наравне с мужиком: она и дома, и
в поле, и за робятами, и за скотиной, и она же всю семью обряжает. Наварлыжились наши заводские бабы к легкому житью, ну, им и не стало ходу. Вся причина
в бабах…
Все там было свое как-то: нажгут дома, на происшествие поедешь, лошадки фыркают, обдавая тонким облаком взметенного снега, ночь
в избе, на соломе, спор с исправником, курьезные извороты прикосновенных к делу
крестьян, или езда теплою вешнею ночью, проталины, жаворонки так и замирают, рея
в воздухе, или, наконец, еще позже, едешь и думаешь… тарантасик подкидывает, а
поле как посеребренное, и по нем ходят то тяжелые драхвы, то стальнокрылые стрепеты…
Замечала ли нескромность поведения
в женском
поле, она опять приказывала Михайлушке: отослать такую-то
в дальнюю деревню ходить за скотиной и потом отдать замуж за
крестьянина.
Помните дом этот серый двухэтажный, так вот и чудится, что
в нем разные злодейства происходили;
в стороне этот лесок так и ныне еще называется «палочник», потому что барин резал
в нем палки и
крестьян своих ими наказывал; озерко какое-то около усадьбы тинистое и нечистое;
поля, прах их знает, какие-то ровные, луга больше все болотина, — так за сердце и щемит, а ночью так я и миновать его всегда стараюсь, привидений боюсь, покажутся, — ей-богу!..
— А то у нас такой случай был:
в Егорьев день начали
крестьяне попа по
полю катать — примета у них такая, что урожай лучше будет, если поп по
полю покатается, — а отец на эту сцену и нагрянул! Ну, досталось тут всем на орехи!
Имея
в виду, с одной стороны, что преждевременное исполнение супружеских обязанностей вообще имеет вредное влияние на человеческий организм, а с другой стороны, что ранние браки
в значительной мере усложняют успешное отправление рекрутской повинности, он, Удодов, полагал бы разрешать
крестьянам мужеского
пола вступать
в брак не прежде, как по вынутии благоприятного рекрутского жребия, и притом по надлежащем освидетельствовании,
в особо учрежденном на сей предмет присутствии, относительно достижения действительного физического совершеннолетия.
И полеводство свое он расположил с расчетом. Когда у
крестьян земля под паром, у него, через дорогу, овес посеян. Видит скотина — на пару ей взять нечего, а тут же, чуть не под самым рылом, целое море зелени. Нет-нет, да и забредет
в господские овсы, а ее оттуда кнутьями, да с хозяина — штраф. Потравила скотина на гривенник, а штрафу — рубль."Хоть все
поле стравите — мне же лучше! — ухмыляется Конон Лукич, — ни градобитиев бояться не нужно, ни бабам за жнитво платить!"
Грянул гром и, заглушая людской шум, торжественно, царственно прокатился
в воздухе. Испуганный конь оторвался от коновязи и мчится с веревкой
в поле; тщетно преследует его
крестьянин. А дождь так и сыплет, так и сечет, все чаще и чаще, и дробит
в кровли и окна сильнее и сильнее. Беленькая ручка боязливо высовывает на балкон предмет нежных забот — цветы.
Церковь была почти пуста:
крестьяне были на работе
в поле; только
в углу у выхода теснилось несколько старух, повязанных белыми платками.
— Нет, тевтон, германец из Герлица, и главным образом
в нем великого удивления достойно то, что он, будучи простым
крестьянином и пася
в поле стада отца своего, почти еще ребенком имел видения.
— Мне, во времена моей еще ранней юности, — продолжал владыко, — мы ведь, поповичи, ближе живем к народу, чем вы, дворяне; я же был бедненький сельский семинарист, и нас, по обычаю, целой ватагой возили с нашей вакации
в училище
в город на лодке, и раз наш кормчий вечером пристал к одной деревне и всех нас свел
в эту деревню ночевать к его знакомому
крестьянину, и когда мы поели наших дорожных колобков, то были уложены спать
в небольшой избенке вповалку на
полу.
Крестьяне на пол-уезда были у них
в долгах, находились у них
в кабале.
В двадцати девяти верстах от Уфы по казанскому тракту, на юго-запад, на небольшой речке Узе, впадающей
в чудную реку Дему, окруженная богатым чернолесьем, лежала татарская деревушка Узытамак, называемая русскими Алкино, по фамилии помещика; [Деревня Узытамак состоит теперь, по последней ревизии, из девяноста восьми ревизских, душ мужеского
пола, крепостных
крестьян, принадлежащих потомку прежних владельцев помещику г-ну Алкину; она носит прежнее имя, но выстроена уже правильною улицею на прежнем месте.
27 июля Пугачев вошел
в Саранск. Он был встречен не только черным народом, но духовенством и купечеством… Триста человек дворян всякого
пола и возраста были им тут повешены;
крестьяне и дворовые люди стекались к нему толпами. Он выступил из города 30-го. На другой день Меллин вошел
в Саранск, взял под караул прапорщика Шахмаметева, посаженного
в воеводы от самозванца, также и других важных изменников духовного и дворянского звания, а черных людей велел высечь плетьми под виселицею.
Мы благополучно сели,
крестьяне помогли удержать шар, народ сбегался все больше и больше и с радостью помогал свертывать шар. Опоздав ко всем поездам, я вернулся на другой день и был зверски встречен Н.И. Пастуховым: оказалось, что известия о
полете в «Листке» не было.
— Они ходили по
полям густыми толпами, точно овцы, но — молча, грозно, деловито, мы разгоняли их, показывая штыки, иногда — толкая прикладами, они, не пугаясь и не торопясь, разбегались, собирались снова. Это было скучно, как обедня, и тянулось изо дня
в день, точно лихорадка. Луото, наш унтер, славный парень, абруцезец, [Абруцезец — житель Абруцци, горной области Италии, расположенной к Востоку от столичной области Лацио.] тоже
крестьянин, мучился: пожелтел, похудел и не однажды говорил нам...
Весь великий пост заготовляли наши
крестьяне лесной материал: крупные и мелкие бревна, слеги, переводины, лежни и сваи, которых почему-то понадобилось великое множество, и сейчас, по слитии
полой воды, принялись разрывать плотину и рубить новый вешняк на другом месте;
в то же время наемные плотники начали бить сваи и потом рубить огромный мельничный амбар, также на другом месте,
в котором должны были помещаться шесть мукомольных поставов; толчея находилась
в особом пристрое.
Князь взял себе лучшего и пустил его по
полю. Горячий конь был! Гости хвалят его стати и быстроту, князь снова скачет, но вдруг
в поле выносится
крестьянин на белой лошади и обгоняет коня князя, — обгоняет и… гордо смеётся. Стыдно князю перед гостями!.. Сдвинул он сурово брови, подозвал жестом
крестьянина, и когда тот подъехал к нему, то ударом шашки князь срубил ему голову и выстрелом из револьвера
в ухо убил коня, а потом объявил о своём поступке властям. И его осудили
в каторгу…
Там у них, я говорю,
в большом свете,
Крестьян Иванович, нужно уметь паркеты лощить сапогами… (тут господин Голядкин немного пришаркнул по
полу ножкой), там это спрашивают-с, и каламбур тоже спрашивают… комплимент раздушенный нужно уметь составлять-с… вот что там спрашивают.
В конце недели перед домом расставлялись для
крестьян обоего
пола столы с пасхами, куличами, красными яйцами, ветчиной и караваями, причем подносилось по стакану водки.
— Слава-богу лег на
пол спать с своей принцессой, да во сне под лавку и закатись, а тут проснулся, испить захотел, кругом темень, он рукой пошевелил — с одной стороны стена, повел кверху — опять стена, на другую сторону раскинул рукой — опять стена (
в крестьянах к лавкам этакие доски набивают с краю, для красы), вот ему и покажись, что он
в гробу и что его похоронили. Вот он и давай кричать… Ну, разутешили они нас тогда!
— А вот читайте, — указывает на надпись на витрине. — Видите: мое имя. И притом, батюшка, здесь подлог невозможен: там у них
в выставочном правлении все документы — все эти свидетельства и разные удостоверения. Все доказательства есть, что это действительно зерно из моих урожаев. Да вот будете у своего двоюродного братца, так жалуйте, сделайте милость, и ко мне — вам и все наши
крестьяне подтвердят, что это зерно с моих
полей. Способ, батюшка, способ отделки, — вот
в чем дело.
Заметит нескромность поведения
в женском
поле — опять прикажет отослать такую-то
в дальнюю деревню ходить за скотиной и потом отдать за
крестьянина.
В том же месяце изъявили желание отстать от горячих напитков
крестьяне Воронежской губернии, Бирюченского уезда, Старо-Ивановской вотчины помещицы Муравьевой, с народонаселением из малороссиян,
в количестве 2169 душ мужеского
пола («Московские ведомости», № 121).
Во всех трех губерниях считается до мильона
крестьян и мещан мужеского
пола. Если половина их отказалась от водки, то и тут выйдет 500 000 человек… Но, по всем известиям,
в обществах трезвости гораздо более половины населения. С этим совершенно сходятся и сведения о количестве вина, проданного и оплаченного акцизом
в Ковенской губернии. Вот что напечатано
в 96 № «Русского дневника» (8 мая...
Когда у монахов
крестьян отбирали,
в старых грамотах сыскано было, что Орехово
поле, Рязановы пожни и Тимохин бор значились отдельными пустошами.
Мужики, напирая друг на друга, старались не глядеть
в лицо солдатам, которые, дрожа от мороза, подпрыгивали, выколачивая стынущими ногами самые залихватские дроби. Солдаты были ни скучны, ни веселы: они исполняли свою службу покойно и равнодушно, но мужикам казалось, что они злы, и смущенные глаза
крестьян, блуждая, невольно устремлялись за эту первую цепь, туда, к защитам изб, к простору расстилающихся за ними белых
полей.
Домик или, вернее, остатки домика, куда они шли, примыкал к огородному
полю. Дальше, по ту сторону дороги, шло самое селение. Там хозяйничали всюду неприятельские солдаты. У колодца поили лошадей. Картинно-нарядные всадники то и дело пролетали с одного конца улицы на другой. Но самих
крестьян, настоящих, законных хозяев деревни, нигде не было видно. Как будто все село вымерло, или все его обыватели были перебиты, либо угнаны
в плен.
Это первое путешествие на своих (отец выслал за мною тарантас с тройкой), остановки, дорожные встречи, леса и
поля, житье-бытье
крестьян разных местностей по целым трем губерниям; а потом старинная усадьба, наши мужики с особым тамбовским говором, соседи, их нравы, долгие рассказы отца, его наблюдательность и юмор — все это залегало
в память и впоследствии сказалось
в том, с чем я выступил уже как писатель, решивший вопрос своего „призвания“.
Все дома, приготовленные для
крестьян в новой деревне, были одинаковой величины и сложены из хорошего прожженного кирпича, с печами, трубами и
полами, под высокими черепичными крышами.
— Встаньте, господин оберст-вахтмейстер его королевского величества,
крестьяне, работающие
в поле, сочтут вас помешанным — не во гнев буди вам сказано.
Один только раз домашний парикмахер Андрюшка, мальчишка лет семнадцати, страшный шалун, рассердил ее тем, что вместо того, чтобы прийти
в свое время причесать ей волосы, ушел куда-то с
крестьянами в поле и долго пропадал.
Крестьянин обтер изнанкою своей
полы грязь с сапог отца Илиодора и прислонился к стенке, обрызганной желтой, красной и черной красками; а Илиодор вступил
в девичью и, помолясь, проговорил: мир дому сему!
В то, описываемое нами время, когда крепостное право было
в самом зените своего развития
в смысле самовластия владельца и отсутствия всяких понятий о личности живого имущества, каковыми были дворовые и
крестьяне обоего
пола, арена для таких сластолюбцев была безгранична.
В одной оброчной деревне
крестьяне были так истощены и вследствие того так изленились, так нравственно испортились, что продали большую часть своего скота и оставляли истощенные
поля свои незасеянными.
То оттягивала она несколько сот душ за
крестьянина, который от предков ее, во времена Петра I, бежал к одному помещику; то требовала пол-уезда, на основании малейшего сходства названий пустошей или угодий, которыми владела ее прапрабабушка; то заложит
в двое рук землю свою и старается отделаться от кредиторов, будто за несоблюдение законных форм.
Дело было так: два
крестьянина, работавшие
в поле, заметили трёх неизвестных им
крестьян, сидевших на пригорке и записывавших что-то
в свои книжечки.
Когда Луиза со своим воспитателем проходила
полем,
крестьяне еще издали скидали шляпу, оставляли свои работы и долго следовали за нею глазами и благословениями.
В деревне приветствиям их не было конца.
Крестьяне не были недовольны, но
в Петербурге доставленные кем-то правила возбудили град насмешек. Причины для юмористического отношения к правилам, надо сознаться, существовали; так, например, на одном окошке № 4 полагалась занавеска, задергиваемая на то время, когда дети женского
пола будут одеваться.