Неточные совпадения
А другой быстро, без всяких предварительных приготовлений, вскочит обеими
ногами с своего ложа, как будто боясь потерять драгоценные минуты, схватит кружку с квасом и, подув на плавающих там мух, так, чтоб их отнесло к другому краю, отчего мухи, до тех пор неподвижные, сильно начинают шевелиться,
в надежде на улучшение своего положения, промочит горло и потом падает опять на
постель, как подстреленный.
Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета, потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал
ноги с
постели на пол, то непременно попадал
в них сразу.
Она молча приняла обязанности
в отношении к Обломову, выучила физиономию каждой его рубашки, сосчитала протертые пятки на чулках, знала, какой
ногой он встает с
постели, замечала, когда хочет сесть ячмень на глазу, какого блюда и по скольку съедает он, весел он или скучен, много спал или нет, как будто делала это всю жизнь, не спрашивая себя, зачем, что такое ей Обломов, отчего она так суетится.
Пришел Захар и, найдя Обломова не на
постели, мутно поглядел на барина, удивляясь, что он на
ногах.
В этом тупом взгляде удивления написано было: «Обломовщина!»
Он хотел приподнять Обломова с
постели, но тот предупредил его, опустив быстро
ноги и сразу попав ими
в обе туфли.
Час спустя Павел Петрович уже лежал
в постели с искусно забинтованною
ногой. Весь дом переполошился; Фенечке сделалось дурно. Николай Петрович втихомолку ломал себе руки, а Павел Петрович смеялся, шутил, особенно с Базаровым; надел тонкую батистовую рубашку, щегольскую утреннюю курточку и феску, не позволил опускать шторы окон и забавно жаловался на необходимость воздержаться от пищи.
В качестве генеральского сына Николай Петрович — хотя не только не отличался храбростью, но даже заслужил прозвище трусишки — должен был, подобно брату Павлу, поступить
в военную службу; но он переломил себе
ногу в самый тот день, когда уже прибыло известие об его определении, и, пролежав два месяца
в постели, на всю жизнь остался «хроменьким».
Заря уже занялась, когда он возвратился домой. Образа человеческого не было на нем, грязь покрывала все платье, лицо приняло дикий и страшный вид, угрюмо и тупо глядели глаза. Сиплым шепотом прогнал он от себя Перфишку и заперся
в своей комнате. Он едва держался на
ногах от усталости, но он не лег
в постель, а присел на стул у двери и схватился за голову.
Клим вскочил с
постели, быстро оделся и выбежал
в столовую, но
в ней было темно, лампа горела только
в спальне матери. Варавка стоял
в двери, держась за косяки, точно распятый, он был
в халате и
в туфлях на голые
ноги, мать торопливо куталась
в капот.
— Черт бы взял, — пробормотал Самгин, вскакивая с
постели, толкнув жену
в плечо. — Проснись, обыск! Третий раз, — ворчал он, нащупывая
ногами туфли, одна из них упрямо пряталась под кровать, а другая сплющилась, не пуская
в себя пальцы
ноги.
Жена, подпрыгнув, ударила его головою
в скулу, он соскочил с
постели, а она снова свалилась на пол и начала развязывать
ноги свои, всхрапывая...
Клим не помнил, как он добежал до квартиры Сомовых, увлекаемый Любой.
В полутемной спальне, — окна ее были закрыты ставнями, — на растрепанной, развороченной
постели судорожно извивалась Софья Николаевна,
ноги и руки ее были связаны полотенцами, она лежала вверх лицом, дергая плечами, сгибая колени, била головой о подушку и рычала...
Руку Самгина он стиснул так крепко, что Клим от боли даже топнул
ногой. Марина увезла его к себе
в магазин, — там, как всегда, кипел самовар и, как всегда, было уютно, точно
в постели, перед крепким, но легким сном.
Размахивая шляпой, он указал ею на жандарма; лицо у него было серое, на висках выступил пот, челюсть тряслась, и глаза, налитые кровью, гневно блестели. Он сидел на
постели в неудобной позе, вытянув одну
ногу, упираясь другою
в пол, и рычал...
Дмитрий лежал на койке, ступня левой
ноги его забинтована;
в синих брюках и вышитой рубахе он был похож на актера украинской труппы. Приподняв голову, упираясь рукою
в постель, он морщился и бормотал...
Ушел. Диомидов лежал, закрыв глаза, но рот его открыт и лицо снова безмолвно кричало. Можно было подумать: он открыл рот нарочно, потому что знает: от этого лицо становится мертвым и жутким. На улице оглушительно трещали барабаны, мерный топот сотен солдатских
ног сотрясал землю. Истерически лаяла испуганная собака.
В комнате было неуютно, не прибрано и душно от запаха спирта. На
постели Лидии лежит полуидиот.
Лидия вывихнула
ногу и одиннадцать дней лежала
в постели. Левая рука ее тоже была забинтована. Перед отъездом Игоря толстая, задыхающаяся Туробоева, страшно выкатив глаза, привела его проститься с Лидией, влюбленные, обнявшись, плакали, заплакала и мать Игоря.
«Да неужели есть берег? — думаешь тут, — ужели я был когда-нибудь на земле, ходил твердой
ногой, спал
в постели, мылся пресной водой, ел четыре-пять блюд, и все
в разных тарелках, читал, писал на столе, который не пляшет?
7-го октября был ровно год, как мы вышли из Кронштадта. Этот день прошел скромно. Я живо вспомнил, как, год назад, я
в первый раз вступил на море и зажил новою жизнью, как из покойной комнаты и
постели перешел
в койку и на колеблющуюся под
ногами палубу, как неблагосклонно встретило нас море, засвистал ветер, заходили волны; вспомнил снег и дождь, зубную боль — и прощанье с друзьями…
Госпожа Хохлакова уже три недели как прихварывала: у ней отчего-то вспухла
нога, и она хоть не лежала
в постели, но все равно, днем,
в привлекательном, но пристойном дезабилье полулежала у себя
в будуаре на кушетке.
— Есть, батюшка, да сил нет, мякоти одолели, до церкви дойду — одышка мучает. Мне седьмой десяток! Другое дело, кабы барыня маялась
в постели месяца три, да причастили ее и особоровали бы маслом, а Бог, по моей грешной молитве, поднял бы ее на
ноги, так я бы хоть ползком поползла. А то она и недели не хворала!
Она легла
в постель, почти машинально, как будто не понимая, что делает. Василиса раздела ее, обложила теплыми салфетками, вытерла ей руки и
ноги спиртом и, наконец, заставила проглотить рюмку теплого вина. Доктор велел ее не беспокоить, оставить спать и потом дать лекарство, которое прописал.
Она машинально сбросила с себя обе мантильи на диван, сняла грязные ботинки,
ногой достала из-под
постели атласные туфли и надела их. Потом, глядя не около себя, а куда-то вдаль, опустилась на диван, и
в изнеможении, закрыв глаза, оперлась спиной и головой к подушке дивана и погрузилась будто
в сон.
Но следующие две, три минуты вдруг привели его
в память — о вчерашнем. Он сел на
постели, как будто не сам, а подняла его посторонняя сила; посидел минуты две неподвижно, открыл широко глаза, будто не веря чему-то, но когда уверился, то всплеснул руками над головой, упал опять на подушку и вдруг вскочил на
ноги, уже с другим лицом, какого не было у него даже вчера,
в самую страшную минуту.
Булька бросился прочь; но колодник тянул к себе и кричал другому: «Бей!» Другой замахнулся дубиной, и Булька был бы убит, но он рванулся, кожа прорвалась на ляжке, и он, поджав хвост, с красной раной на
ноге, стремглав влетел
в калитку,
в дом и забился под мою
постель.
Сенатор, проходя по зале, встретил компаньонку. «Прошу не забываться!» — закричал он на нее, грозя пальцем. Она, рыдая, пошла
в спальню, где княгиня уже лежала
в постели и четыре горничные терли ей руки и
ноги, мочили виски уксусом и капали гофманские капли на сахар.
Я вскочил с
постели, вышиб
ногами и плечами обе рамы окна и выкинулся на двор,
в сугроб снега.
В тот вечер у матери были гости, никто не слыхал, как я бил стекла и ломал рамы, мне пришлось пролежать
в снегу довольно долго. Я ничего не сломал себе, только вывихнул руку из плеча да сильно изрезался стеклами, но у меня отнялись
ноги, и месяца три я лежал, совершенно не владея ими; лежал и слушал, как всё более шумно живет дом, как часто там, внизу, хлопают двери, как много ходит людей.
Я ушел, но спать
в эту ночь не удалось; только что лег
в постель, — меня вышвырнул из нее нечеловеческий вой; я снова бросился
в кухню; среди нее стоял дед без рубахи, со свечой
в руках; свеча дрожала, он шаркал
ногами по полу и, не сходя с места, хрипел...
Кругом,
в беспорядке, на
постели,
в ногах, у самой кровати на креслах, на полу даже, разбросана была снятая одежда, богатое белое шелковое платье, цветы, ленты.
Суслонский писарь отправился к Харитине «на той же
ноге» и застал ее дома, почти
в совершенно пустой квартире. Она лежала у себя
в спальне, на своей роскошной
постели, и курила папиросу. Замараева больше всего смутила именно эта папироса, так что он не знал, с чего начать.
— Я пойду… разденусь… лягу
в постель… — слабым, упавшим голосом проговорила Марья Ивановна, приподнимаясь с дивана. Варвара Петровна подхватила ее под руку и тихонько, с осторожностью повела едва передвигавшую
ноги пророчицу.
А
в доме и по хозяйству все врознь поехало. Правду говорят старые люди: «Хозяин лежит — весь дом лежит, хозяин с
постели — все на
ногах». А тут приходится лежать хозяину до той поры, как его
в могилу уложат.
Больше и больше приходя
в восторженность, Дуня приподнялась с подушки, села на
постель и стала топать
ногами… Опустила руки на колени, глаза разгорелись у ней, лицо побагровело, и вся затряслась она; мелкие судороги забегали по лицу. Вне себя стала.
И, став перед Настиной
постелей, подперла развеселая Фленушка руки
в боки и, притопывая босой
ногой, запела...
Каждый день выходил он
в своей легкой шинельке хлопотать по своим делам, просить и вымаливать себе где-нибудь места, — что его внутренне мучило; промачивал
ноги, мок под дождем и наконец слег
в постель, с которой не вставал уже более…
С легкостью, которую я и не предполагал
в себе (воображая до сих пор, что я совершенно бессилен), спустил я с
постели ноги, сунул их
в туфли, накинул серый, мерлушечий халат, лежавший подле (и пожертвованный для меня Версиловым), и отправился через нашу гостиную
в бывшую спальню мамы.
Она повела нас
в горницу к дедушке, который лежал на
постели, закрывши глаза; лицо его было бледно и так изменилось, что я не узнал бы его; у изголовья на креслах сидела бабушка, а
в ногах стоял отец, у которого глаза распухли и покраснели от слез.
Старуха, хозяйка квартиры его, услыша страшный стук
в дверь, поспешно вскочила с
постели и с башмаком на одной только
ноге побежала отворять дверь, придерживая на груди своей, из скромности, рукою рубашку; но, отворив, отступила назад, увидя
в таком виде Акакия Акакиевича.
Сверточек этот она осторожно положила на стул,
в ногах Лизиной
постели.
Здесь был только зоологический Розанов, а был еще где-то другой, бесплотный Розанов, который летал то около детской кроватки с голубым ситцевым занавесом, то около
постели, на которой спала женщина с расходящимися бровями, дерзостью и эгоизмом на недурном, но искаженном злостью лице, то бродил по необъятной пустыне, ловя какой-то неясный женский образ, возле которого ему хотелось упасть, зарыдать, выплакать свое горе и, вставши по одному слову на
ноги, начать наново жизнь сознательную, с бестрепетным концом
в пятом акте драмы.
Теперь только, когда этот голос изобличил присутствие
в комнате Помады еще одного живого существа, можно было рассмотреть, что на
постели Помады, преспокойно растянувшись, лежал человек
в дубленом коротком полушубке и, закинув
ногу на
ногу, преспокойно курил довольно гадкую сигару.
Анна Павловна посмотрела, хорошо ли постлана
постель, побранила девку, что жестко, заставила перестлать при себе и до тех пор не ушла, пока Александр улегся. Она вышла на цыпочках, погрозила людям, чтоб не смели говорить и дышать вслух и ходили бы без сапог. Потом велела послать к себе Евсея. С ним пришла и Аграфена. Евсей поклонился барыне
в ноги и поцеловал у ней руку.
— Княжна
в постели, — отвечал Антон Михайлович на расспросы, — она так потрясена смертью столь любимого ею отца, что я боюсь, чтобы это потрясение не имело дурных последствий. Безусловный покой и сила молодости могут одни поставить ее на
ноги.
Глупостью, пошлостью, провинциальным болотом и злой сплетней повеяло на Ромашова от этого безграмотного и бестолкового письма. И сам себе он показался с
ног до головы запачканным тяжелой, несмываемой грязью, которую на него наложила эта связь с нелюбимой женщиной — связь, тянувшаяся почти полгода. Он лег
в постель, удрученный, точно раздавленный всем нынешним днем, и, уже засыпая, подумал про себя словами, которые он слышал вечером от Назанского...
Доктор сейчас же поднялся на своей
постели. Всякий живописец, всякий скульптор пожелал бы рисовать или лепить его фигуру, какою она явилась
в настоящую минуту: курчавая голова доктора, слегка седоватая, была всклочена до последней степени; рубашка расстегнута; сухие
ноги его живописно спускались с кровати. Всей этой наружностью своей он более напоминал какого-нибудь художника, чем врача.
Каждый вечер мои молодые люди ложились
в постель — страшно перепачканные, с полуонемелыми от усталости
ногами, но счастливые и мечтающие о том, что предстоит еще впереди.
Не слыша под собою
ног, добежал он к себе
в кабинет, как был, одетый, бросился ничком на постланную ему
постель, судорожно закутался весь с головой
в простыню и так пролежал часа два, — без сна, без размышлений, с камнем на сердце и с тупым, неподвижным отчаянием
в душе.
Марью Дмитриевну посадили на кресло возле берега,
в тени,
постлали ей ковер под
ноги, дали лучшую удочку; Антон, как старый опытный рыболов, предложил ей свои услуги.
И почему-то пред ней вставала из темной ямы прошлого одна обида, давно забытая, но воскресавшая теперь с горькой ясностью. Однажды покойник муж пришел домой поздно ночью, сильно пьяный, схватил ее за руку, сбросил с
постели на пол, ударил
в бок
ногой и сказал...
— Ты сядь, чего ты стоишь…
В ногах правды нет… — вдруг крикнул светлейший, лежавший на
постели, и указал рукой на стоявшее около него кресло.