Неточные совпадения
Город уже проснулся, трещит, с недостроенного
дома снимают леса, возвращается с работы пожарная команда, измятые, мокрые гасители огня равнодушно смотрят на людей, которых учат ходить по земле плечо
в плечо друг с другом, из-за угла выехал верхом на пестром коне офицер, за ним, перерезав дорогу пожарным, громыхая железом, поползли небольшие пушки, явились солдаты
в железных шлемах и прошла небольшая толпа разнообразно одетых людей, впереди ее чернобородый великан нес
икону, а рядом с ним подросток тащил на плече, как ружье, палку с национальным флагом.
За окном тяжко двигался крестный ход: обыватели города, во главе с духовенством всех церквей, шли за город,
в поле — провожать
икону Богородицы
в далекий монастырь, где она пребывала и откуда ее приносили ежегодно
в субботу на пасхальной неделе «гостить», по очереди, во всех церквах города, а из церквей, торопливо и не очень «благолепно», носили по всем
домам каждого прихода, собирая с «жильцов» десятки тысяч священной дани
в пользу монастыря.
Тесной группой шли политические, человек двадцать, двое —
в очках, один — рыжий, небритый, другой — седой, похожий на
икону Николая Мирликийского, сзади их покачивался пожилой человек с длинными усами и красным носом; посмеиваясь, он что-то говорил курчавому парню, который шел рядом с ним, говорил и показывал пальцем на окна сонных
домов.
Дома огородников стояли далеко друг от друга, немощеная улица — безлюдна, ветер приглаживал ее пыль, вздувая легкие серые облака, шумели деревья, на огородах лаяли и завывали собаки. На другом конце города, там, куда унесли
икону,
в пустое небо, к серебряному блюду луны, лениво вползали ракеты, взрывы звучали чуть слышно, как тяжелые вздохи, сыпались золотые, разноцветные искры.
Хотел доискаться всемирной истины, действительно спасительной веры, обращался с вопросами к духовным, но они либо не понимали вопросов его, либо советовали ему не мудрствовать, а, положась на волю Божью, ходить усердно
в церковь, чаще заказывать молебны да поднимать на
дом иконы.
Подробно рассказала, с каким именно «Божиим милосердием» отпустят Лизу из
дома, сколько будет за ней
икон,
в каких ризах и окладах, затем перечислила все платья, белье, обувь, посуду, серебро, дорогие наряды и, наконец, объявила, сколько они назначают ей при жизни своей капиталу…
Когда Герасим вошел
в родительский
дом и, помолившись семейным
иконам, оглянул с детства знакомую избу, его сердце еще больше упало.
По всей деревне потухли огни, потухли они и у работников, теплились только лампадки пред
иконами в доме Патапа Максимыча. Все заснуло, все притихло, только ветер сильней и громче завывает
в дымовых трубах. Ни на одном дворе собака не взлает. Только что смерклось, Асаф разбросал знакомым псам маленькой деревушки куски говядины с каким-то зельем, принесенным Минеем. Свернувшись
в клубок, собаки лежат по дворам и не чуют чужого.
Молча вошел
в дом Марко Данилыч, молча шла за ним и Дарья Сергевна. Положив уставной семипоклонный начáл перед родительскими
иконами, оглянул он пустые комнаты и сказал вполго́лоса Дарье Сергевне...
В крайнем случае во время родов отворяли
в церкви царские двери, а
дом несколько раз обходили кругом с
иконой.
Доброхотные датели и невежественные настоятели, ревнуя не по разуму о благолепии
дома Божия, заменяли
в своих церквах драгоценную старину живописными
иконами и утварью
в так называемом новом вкусе.
— «И по всем хорошим и богатым
домам его весьма похваляют, и всей Москве то архипастырство приятно. А насчет нашей святыни, что ты мне препоручила, — всю ее
в Москве до безмятежных времен на хранение предала: строгановских писем
иконы да книг, филаретовский «Требник», «Маргарит» острожский, «Апостол» московский первопечатный…»
В доме началась тревога, мать поднялась с постели, сняли из-за
иконы и зажгли большую восковую свечу «грешницу».
И вот юнкера едут по очень широкой улице. Александрову почему-то вспоминается давнишняя родная Пенза. Направо и налево деревянные
дома об одном, реже о двух окошках. Кое-где
в окнах слабые цветные огоньки, что горят перед
иконами. Лают собаки. Фотоген идет все тише и тише, отпрукивая тонким учтивым голоском лошадей.
Подходят к
дому. На лестнице, так же как и по всему пути слона, до самой столовой, все двери растворены настежь, для чего приходилось отбивать молотком дверные щеколды. Точно так же делалось однажды, когда
в дом вносили большую чудотворную
икону.
13 января 1771 года они собрались на площади, взяли из церкви
иконы и пошли, под предводительством казака Кирпичникова,
в дом гвардии капитана Дурнова, находившегося
в Яицком городке по делам следственной комиссии.
…
В субботу на Пасхе приносят
в город из Оранского монастыря чудотворную
икону Владимирской Божией Матери; она гостит
в городе до половины июня и посещает все
дома, все квартиры каждого церковного прихода.
— Кабы сразу тыщами ворочать — ну, еще туда-сюда… А из-за грошей с народом возиться — это из пустого
в порожнее. Нет, я вот погляжу-погляжу да
в монастырь уйду,
в Оранки. Я — красивый, могутно́й, авось какой-нибудь купчихе понравлюсь, вдове! Бывает этак-то, — один сергацкой парень
в два года счастья достиг да еще на девице женился, здешней, городской; носили
икону по
домам, а она его и высмотрела…
Зиновьев истово перекрестился, покосившись на небольшой образ, висевший
в будуаре княжны.
В доме Зиновьевых во всех комнатах были
иконы больших размеров и
в богатых окладах. Сергей Семенович и особенно Елизавета Ивановна, как и все иноверцы, переходящие
в православие, были очень богомольны.
Приехали на Святки семинаристы, и сын отца Захарии, дающий приватные уроки
в добрых
домах, привез совершенно невероятную и дикую новость: какой-то отставной солдат, притаясь
в уголке Покровской церкви, снял венец с чудотворной
иконы Иоанна Воина и, будучи взят с тем венцом
в доме своем, объяснил, что он этого венца не крал, а что, жалуясь на необеспеченность отставного русского воина, молил сего святого воинственника пособить ему
в его бедности, а святой, якобы вняв сему, проговорил: „Я их за это накажу
в будущем веке, а тебе на вот покуда это“, и с сими участливыми словами снял будто бы своею рукой с головы оный драгоценный венец и промолвил: „Возьми“.
И вдруг, заглушая все звуки, раздавался нечеловеческий вой, сотрясавший душу, или продолжительный стон тихо плыл по комнатам
дома и умирал
в углах, уже полных вечернего сумрака… Игнат бpocал угрюмые взгляды на
иконы, тяжело вздыхал и думал...
— За кого ж принимаете вы русских? — сказал он. — Нет, достопочтенный гость мой! обитатели здешние никому не поклоняются, кроме как
иконам своих святых. Балсамины же находятся почти
в каждом
доме и подсолнечники
в каждом саду, потому что других цветов русские почти не держат, а цветы здесь любят. Impatiens hortensis выписан еще недавно семенами из Голландии рассадителем всего полезного и приятного
в России. Но любезнейший собеседник наш ждет с нетерпением продолжения вашего рассказа.
В избе на рюминском хуторе тоже видно было, что народ гуляет; даже Алены не было
дома, и только одна Петровна стояла на коленях перед
иконой и, тепля грошовую свечечку из желтого воска, клала земные поклоны, плакала и, задыхаясь, читала: «Буди благословен день и час,
в онь же господь наш Иисус Христос страдание претерпел».
Растроганный народ начал молиться почивающим
в храме мощам святителя Никиты, печерского затворника; благоверного князя Владимира Ярославича и святой благоверной княгини Анны, матери его; приложился к Евангелию, писанному святым Пименом, и
иконам Всемилостивого Спаса и премудрости Божьей — Петра и Павла, затем вышел на паперть, поклонился праху архиерея Иоакима и, освобожденный и успокоенный пастырским словом, мирно разошелся по
домам.
Оба испугались. Мама, обыкновенная мама, такой живой человек, которого только сейчас нет
дома, но вот-вот он придет, — и вдруг похожа на
икону! Что же это значит? И вдруг она совсем и не придет: заблудится ночью, потеряет
дом, пропадет
в этом ужасном снегу и будет одна звать: «Саша! Линочка! Дети!..»
Растроганный народ начал молиться почивающим
в храме мощам: святителя Никиты, печерского затворника, благоверной княгини Анны, матери его, приложился к Евангелию, писанному святым Пименом, и
иконам Всемилостивого Спаса и Премудрости Божией — Петра и Павла, затем вышел на паперть, поклонился праху архиерея Иоакима и, освеженный и успокоенный пастырским словом, мирно разошелся по
домам.
Ахов. От меня поклону ждешь, так не дождешься. Что ты, как статуй, стоишь! Головы у вас
в доме нет, некому вас прибодрить-то хорошенько, чтобы вы поворачивались попроверней. Кабы муж твой был жив, так вы бы давно уж метались по дому-то, как кошки угорелые. Что вы переминаетесь? Стыдно тебе кланяться, так не кланяйся; а все ж таки благослови нас как следует. Будешь
икону в руках держать, так и я тебе поклонюсь, дождешься этой чести.
Случай этот распространил ужас и беспокойство
в доме,
в людских,
в кухне, на конюшне и, наконец, во всем селе. Агафья Ивановна ходила служить молебен и затеплила свечку
в девичьей перед
иконой всех скорбящих заступницы. Молдаванка, сбивавшаяся во всех чрезвычайных случаях на поврежденную, бормотала сквозь зубы «о царе Давиде и всей кротости его» и беспрестанно повторяла: «Свят, свят, свят», как перед громовым ударом.
По Луки замечанию было так, что англичанин точно будто жаждал испытать опасных деяний и положил так, что поедет он завтра
в монастырь к епископу, возьмет с собою изографа под видом злотаря и попросит ему
икону ангела показать, дабы он мог с нее обстоятельный перевод снять будто для ризы; а между тем как можно лучше
в нее вглядится и
дома напишет с нее подделок.
Но случилось другое дело: отставной солдат с чудотворной
иконы Иоанна-воина венец снял и, будучи взят с тем венцом
в доме своем, объяснил, что он этого венца не крал, а что, жалуясь на воинскую долю, молил святого пособить ему
в его бедности, а святой якобы снял венец, да и отдал, сказав: „мы люди военные, но мне сие не надо, а ты возьми“.
И бескровное лицо ее слегка розовело, как молочное облако на восходе, когда коснется его первый солнечный луч.
В бога Анфиса Андреевна давно не верила и на именины графа, когда
в дом были приглашены
иконы, совершила над одной из них страшное кощунство. Тогда и обнаружилось ее сумасшествие.
Еретики, вроде штундистов, отвергающие поклонение
иконам, обыкновенно выносят их из
домов в церкви или «пускают на воду», по текучим рекам, но повреждать их избегают.
Но вот опять сряду же с этой пьянственной мелкотою выступает человек крупных способностей — человек, не уступающий, может быть, разбивателю
икон отцу Троицкому, — это дьячок Геннадий Егротов; он послан
в монастырь, с правом перехода на другое место, за пьянство, за которое уже и прежде судился, а также за произнесение угрозы произвести поджог, за разбитие стекол и рам
в доме крестьянки Силиной, за непристойную брань и обиду действием…
Не почитая чужих
икон, они возят свою по дорогам, и, будучи
в своем ли
доме,
в чужом ли, только этой
иконе молятся, не позволяя ей молиться другим, даже самым близким людям.
Случился ночью
в деревне пожар; сгорело несколько раскольничьих
домов; из
дома,
в котором загорелось, не успели и
икон вынести, хотя, как известно, русский крестьянин, православный он или раскольник, все равно,
в случае пожара, прежде всего спасает от огня «божье милосердие», т. е.
иконы.
— Это правда… — подтвердила свидетельница Пустошкина. — Она никогда не молится. К нам
в дом —
дом у нас хороший, пятнадцатирублевый —
икону привозили, так она на другую половину ушла. Уж мы как ее уговаривали, так нет. Уж такая она, извините! Ей самой, господин судья, от характера своего не легко.
Граф же Растопчин, который то стыдил тех, которые уезжали, то вывозил присутственные места, то выдавал никуда негодное оружие пьяному сброду, то поднимал образà, то запрещал Августину вывозить мощи и
иконы, то захватывал все частные подводы, бывшие
в Москве, то на 136 подводах увозил делаемый Леппихом воздушный шар, то намекал на то, что он сожжет Москву, то рассказывал, как он сжег свой
дом и написал прокламацию французам, где торжественно упрекал их, что они разорили его детский приют; то принимал славу сожжения Москвы, то отрекался от нее, то приказывал народу ловить всех шпионов и приводить к нему, то упрекал за это народ, то высылал всех французов из Москвы, то оставлял
в городе г-жу Обер-Шальме, составлявшую центр всего французского московского населения, а без особой вины приказывал схватить и увезти
в ссылку старого почтенного почт-директора Ключарева; то сбирал народ на Три Горы, чтобы драться с французами, то, чтоб отделаться от этого народа, отдавал ему на убийство человека, и сам уезжал
в задние ворота; то говорил, что он не переживет несчастия Москвы, то писал
в альбомы по-французски стихи о своем участии
в этом деле, [Je suis né Tartare. Je voulus être Romain. Les Français m’appelèrent barbare. Les Russes — Georges Dandin.