Неточные совпадения
— Мои обстоятельства трудные, — сказал Хлобуев. — Да чтобы выпутаться из обстоятельств, расплатиться совсем и быть
в возможности жить самым умеренным образом, мне нужно, по крайней
мере, сто тысяч, если не
больше. Словом, мне это невозможно.
— Сударыня! здесь, — сказал Чичиков, — здесь, вот где, — тут он положил руку на сердце, — да, здесь пребудет приятность времени, проведенного с вами! и поверьте, не было бы для меня
большего блаженства, как жить с вами если не
в одном доме, то, по крайней
мере,
в самом ближайшем соседстве.
Потому, в-третьих, что возможную справедливость положил наблюдать
в исполнении, вес и
меру, и арифметику: из всех вшей выбрал самую наибесполезнейшую и, убив ее, положил взять у ней ровно столько, сколько мне надо для первого шага, и ни
больше ни меньше (а остальное, стало быть, так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию — ха-ха!)…
Наконец распечатал: письмо было
большое, плотное,
в два лота; [Лот — русская
мера веса (12,797 г), применявшаяся до введения метрической
меры.] два
большие почтовые листа были мелко-намелко исписаны.
Разумеется, если б она мне сама сказала: «Я хочу тебя иметь», то я бы почел себя
в большой удаче, потому что девушка мне очень нравится; но теперь, теперь по крайней
мере, уж конечно, никто и никогда не обращался с ней более вежливо и учтиво, чем я, более с уважением к ее достоинству… я жду и надеюсь — и только!
И чем
больше оспаривали его, тем глубже «коснел» он
в своем упрямстве, впадал даже, по крайней
мере в спорах,
в пуританский фанатизм.
В Швейцарии они перебывали везде, куда ездят путешественники. Но чаще и с
большей любовью останавливались
в мало посещаемых затишьях. Их, или, по крайней
мере, Штольца, так занимало «свое собственное дело», что они утомлялись от путешествия, которое для них отодвигалось на второй план.
— Для самого труда,
больше ни для чего. Труд — образ, содержание, стихия и цель жизни, по крайней
мере моей. Вон ты выгнал труд из жизни: на что она похожа? Я попробую приподнять тебя, может быть,
в последний раз. Если ты и после этого будешь сидеть вот тут с Тарантьевыми и Алексеевыми, то совсем пропадешь, станешь
в тягость даже себе. Теперь или никогда! — заключил он.
Из-под собаки, из-под ног охотников беспрестанно вылетали бекасы, и Левин мог бы поправиться; но чем
больше он стрелял, тем
больше срамился пред Весловским, весело палившим
в меру и не
в меру, ничего не убивавшим и нисколько этим не смущавшимся.
После обычных вопросов о желании их вступить
в брак, и не обещались ли они другим, и их странно для них самих звучавших ответов началась новая служба. Кити слушала слова молитвы, желая понять их смысл, но не могла. Чувство торжества и светлой радости по
мере совершения обряда всё
больше и
больше переполняло ее душу и лишало ее возможности внимания.
— Ну,
в этом вы, по крайней
мере, сходитесь со Спенсером, которого вы так не любите; он говорит тоже, что образование может быть следствием бо́льшего благосостояния и удобства жизни, частых омовений, как он говорит, но не умения читать и считать…
Часа два спустя мы уже все сидели, по
мере возможности обсушенные,
в большом сенном сарае и собирались ужинать.
Все лицо его было невелико, худо,
в веснушках, книзу заострено, как у белки; губы едва было можно различить; но странное впечатление производили его
большие, черные, жидким блеском блестевшие глаза; они, казалось, хотели что-то высказать, для чего на языке, — на его языке по крайней
мере, — не было слов.
Он ожидал увидеть глаза черные, строгие или по крайней
мере угрюмые, а при таких почти бесцветных глазах борода ротмистра казалась крашеной и как будто увеличивала благодушие его, опрощала все окружающее. За спиною ротмистра, выше головы его, на черном треугольнике — бородатое, широкое лицо Александра Третьего, над узенькой, оклеенной обоями дверью —
большая фотография лысого, усатого человека
в орденах, на столе, прижимая бумаги Клима, — толстая книга Сенкевича «Огнем и мечом».
Пиво, вкусное и
в меру холодное, подала широкобедрая, пышногрудая девица, с ласковыми глазами на
большом, румяном лице. Пухлые губы ее улыбались как будто нежно или — утомленно. Допустимо, что это утомление от счастья жить ни о чем не думая
в чистенькой, тихой стране, — жить
в ожидании неизбежного счастья замужества…
«Какой
большой петух! — показывая на петуха, сказал кто-то, — по крайней
мере в полтора раза выше наших».
Кавадзи этот всем нам понравился, если не
больше, так по крайней
мере столько же, сколько и старик Тсутсуй, хотя иначе,
в другом смысле.
На другой день, 5-го января, рано утром, приехали переводчики спросить о числе гостей, и когда сказали, что будет немного, они просили пригласить побольше, по крайней
мере хоть всех старших офицеров. Они сказали, что настоящий, торжественный прием назначен именно
в этот день и что будет
большой обед. Как нейти на
большой обед? Многие, кто не хотел ехать, поехали.
«Ух, уф, ах, ох!» — раздавалось по
мере того, как каждый из нас вылезал из экипажа. Отель этот был лучше всех, которые мы видели, как и сам Устер лучше всех местечек и городов по нашему пути.
В гостиной, куда входишь прямо с площадки, было все чисто, как у порядочно живущего частного человека: прекрасная новая мебель, крашеные полы, круглый стол, на нем два
большие бронзовые канделябра и ваза с букетом цветов.
Но таково было ослепление этой несчастной женщины, что она и слышать не хотела о
мерах строгости и даже приезжего чиновника велела перевести из
большого блошиного завода
в малый.
По
мере приближения к Сихотэ-Алиню строевой лес исчезает все
больше и
больше и на смену ему выступают леса поделочного характера, и наконец
в самых истоках растет исключительно замшистая и жидкая ель, лиственница и пихта.
Сумерки
в лесу всегда наступают рано. На западе сквозь густую хвою еще виднелись кое-где клочки бледного неба, а внизу, на земле, уже ложились ночные тени. По
мере того как разгорался костер, ярче освещались выступавшие из темноты кусты и стволы деревьев. Разбуженная
в осыпях пищуха подняла было пронзительный крик, но вдруг испугалась чего-то, проворно спряталась
в норку и
больше не показывалась.
В этом смысле Гегель и Шеллинг отличаются от вольфианских предшественников Канта лишь
большим философским вкусом и тонкостью — там, где последние довольствовались рассудочными построениями, здесь воздвигнуты величественные здания метафизической спекуляции, но и они проникнуты не
в меньшей
мере притязанием на адекватное познание Божества, а потому,
в известном смысле, и религиозным самодовольством.
Оно глубоко правдиво, ибо все люди, действительно, находятся по отношению к своему телу
в положении «Золушки» или «Гадкого утенка», все они
в большей или меньшей
мере тоскуют по своим эдемским телам, облеченным красотой и софийной славой.
Религия представляет собой настолько универсальный факт человеческой жизни, что просто его отрицать никому невозможно; если и скажут, что религия не может
в настоящее время считаться свойственной
в одинаковой
мере всему человечеству, то ведь не надо забывать, что этот же аргумент еще
в большей степени применим к эстетике, этике, даже науке.
Мера оригинальная и, вероятно, унаследованная от татар, употребляемая
в предупреждение побегов и показывающая,
больше телесных наказаний, всю
меру презрения к человеческому достоинству со стороны русского законодательства.
У него было с собой две-три рубашки и
больше ничего.
В Англии всякого колодника, приводимого
в тюрьму, тотчас по приходе сажают
в ванну, у нас берут предварительные
меры против чистоты.
День этот удался необыкновенно и был одним из самых светлых, безоблачных и прекрасных дней — последних пятнадцати лет.
В нем была удивительная ясность и полнота,
в нем была эстетическая
мера и законченность — очень редко случающиеся. Одним днем позже — и праздник наш не имел бы того характера. Одним неитальянцем
больше, и тон был бы другой, по крайней
мере была бы боязнь, что он исказится. Такие дни представляют вершины… Дальше, выше,
в сторону — ничего, как
в пропетых звуках, как
в распустившихся цветах.
Университеты предполагалось закрыть, теперь ограничились следующими, уже приведенными
в исполнение
мерами: возвысили плату за студентов и уменьшили их число законом,
в силу которого не может быть
в университете
больше 300 студентов.
Накануне моего отъезда из Ниццы я получил приглашение от начальника полиции de la sicurezza pubblica. [общественной безопасности (ит.).] Он мне объявил приказ министра внутренних дел — выехать немедленно из сардинских владений. Эта странная
мера со стороны ручного и уклончивого сардинского правительства удивила меня гораздо
больше, чем высылка из Парижа
в 1850. К тому же и не было никакого повода.
Он знал это и потому, предчувствуя что-нибудь смешное, брал мало-помалу свои
меры: вынимал носовой платок, смотрел на часы, застегивал фрак, закрывал обеими руками лицо и, когда наступал кризис, — вставал, оборачивался к стене, упирался
в нее и мучился полчаса и
больше, потом, усталый от пароксизма, красный, обтирая пот с плешивой головы, он садился, но еще долго потом его схватывало.
В десятом часу утра камердинер, сидевший
в комнате возле спальной, уведомлял Веру Артамоновну, мою экс-нянюшку, что барин встает. Она отправлялась приготовлять кофей, который он пил один
в своем кабинете. Все
в доме принимало иной вид, люди начинали чистить комнаты, по крайней
мере показывали вид, что делают что-нибудь. Передняя, до тех пор пустая, наполнялась, даже
большая ньюфаундлендская собака Макбет садилась перед печью и, не мигая, смотрела
в огонь.
Восточная Сибирь управляется еще
больше спустя рукава. Это уж так далеко, что и вести едва доходят до Петербурга.
В Иркутске генерал-губернатор Броневский любил палить
в городе из пушек, когда «гулял». А другой служил пьяный у себя
в доме обедню
в полном облачении и
в присутствии архиерея. По крайней
мере, шум одного и набожность другого не были так вредны, как осадное положение Пестеля и неусыпная деятельность Капцевича.
Бо́льшая часть дня уже прошла. Приближался вечер. По
мере того как становилось прохладнее, туман глубже проникал на материк. Словно грязная вата, он спускался с гор
в долины, распространяясь шире и шире и поглощая все, с чем приходил
в соприкосновение.
По
мере того как становилось темнее, он сгущался все
больше и
больше; скоро
в нем утонули противоположный берег реки и фанзы китайцев.
По
мере того как мы подвигались книзу, ручей становился многоводнее. Справа и слева
в него впадали такие же ручьи, и скоро наш ручей стал довольно
большой горной речкой. Вода с шумом стремилась по камням, но этот шум до того однообразен, что забываешь о нем и кажется, будто
в долине царит полная тишина.
Но
больше всего Зосе не нравилось
в муже то, что он положительно не умел себя держать
в обществе — не
в меру дичился незнакомых, или старался быть развязным, что выходило натянуто, или просто молчал самым глупейшим образом.
На этом показателе смертности можно было бы построить великолепную иллюзию и признать наш Сахалин самым здоровым местом
в свете; но приходится считаться с следующим соображением: при обыкновенных условиях на детские возрасты падает
больше половины всех умерших и на старческий возраст несколько менее четверти, на Сахалине же детей очень немного, а стариков почти нет, так что коэффициент
в 12,5 %,
в сущности, касается только рабочих возрастов; к тому же он показан ниже действительного, так как при вычислении его
в отчете бралось население
в 15 000, то есть по крайней
мере в полтора раза
больше, чем оно было на самом деле.
Бедность и недостаток во всем поразительные: кроме ветхого стола и обрубка дерева вместо стула, никаких следов мебели; кроме жестяного чайника из керосиновой банки, никаких признаков посуды и домашней утвари; вместо постели кучка соломы, на которой лежит полушубок и вторая рубаха; по мастерству тоже ничего, кроме нескольких игол, нескольких серых ниток, нескольких пуговиц и медного наперстка, служащего вместе с тем и трубкой, так как портной, просверлив
в нем отверстие, по
мере надобности вставляет туда тоненький мундштучок из местного камыша: табаку оказалось не
больше как на полнаперстка» (приказ № 318, 1889 г.).]
По крайней
мере, если бы Рогожину почему-нибудь понадобилось прийти, то ему некуда
больше идти, как сюда, опять
в этот же коридор.
Вы, кажется, ничему не удивляетесь, князь, — прибавил он, недоверчиво смотря на спокойное лицо князя, — ничему не удивляться, говорят, есть признак
большого ума; по-моему, это
в равной же
мере могло бы служить и признаком
большой глупости…
Кроме того, еще раз ясно обнаружилось то необыкновенное впечатление и тот уже не
в меру большой интерес, который возбудил и оставил по себе князь
в доме Епанчиных.
— Два слова, князь, я и забыл вам сказать за этими… делами. Некоторая просьба: сделайте одолжение, — если только вам это не
в большую натугу будет, — не болтайте ни здесь, о том, что у меня с Аглаей сейчас было, ни там, о том, что вы здесь найдете; потому что и здесь тоже безобразия довольно. К черту, впрочем… Хоть сегодня-то по крайней
мере удержитесь.
С
большою охотой, даже с радостью выслушал Василий Борисыч от Никифора, что тот хочет взять его с собой
в Красну Рамень. Хоть и не на долгое время, а все-таки подальше от постылой жены. Там, на мельницах, по крайней
мере, не будет слушать ни приставаний, ни ругани ее, ни тестевой брани, ни насмешек работных людей.
Послал я тогда
большого сына
в работу к Патапу Максимычу, и возлюбил его Патап Максимыч паче всякой
меры, деньгами пожаловал, так что мы и токарню новую поставили, и животиной обзавелись, только уж такой спорыньи по хозяйству, как прежде была, у меня не стало.
До Лыкова считают не
больше двенадцати верст; но так как лошадей берегут, то этот небольшой переезд берет не менее двух часов. Тем не менее мы приезжаем на место, по крайней
мере, за час до всенощной и останавливаемся
в избе у мужичка, где происходит процесс переодевания. К Гуслицыным мы поедем уже по окончании службы и останемся там гостить два дня.
Тем не менее, когда
в ней
больше уж не нуждались, то и этот ничтожный расход не проходил ей даром. Так, по крайней
мере, практиковалось
в нашем доме. Обыкновенно ее называли «подлянкой и прорвой», до следующих родов, когда она вновь превращалась
в «голубушку Ульяну Ивановну».
В прежние годы из нашей Чищи [Чищею называется безлесная полоса вдоль левого берега Волги шириною верст на двадцать, двадцать пять и
больше.] валенок да шляпа на весь крещеный мир шли, а теперь катальщики чуть не с голоду
мрут…
"Некуда"сыграло почти такую же роль
в судьбе"Библиотеки", как фельетон Камня Виногорова (П.И.Вейнберга) о г-же Толмачевой
в судьбе его журнала «Век», но с той разницей, что впечатление от романа накапливалось целый год и, весьма вероятно, повлияло уже на подписку 1865 года. Всего же
больше повредило оно мне лично, не только как редактору, но и как писателю вообще, что продолжалось очень долго, по крайней
мере до наступления 70-х годов.
Вообще же я не скажу, чтобы тогдашний Иван Сергеевич мне особенно полюбился. Впоследствии он стал
в своем обхождении и тоне гораздо проще. Отсутствие этой простоты всего
больше мешало поговорить с ним"по душе". А я тогда очень и очень хотел бы побеседовать с ним, если не как равный с равным, то по крайней
мере как молодой беллетрист и журналист с таким старым и заслуженным собратом, как он.